— Вот так, Виктор Робертович, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — В России я был белым, но всё равно не своим — потому что смотрел на мир не так, как «положено», и думал, что сыт по горло всей этой… патриотической риторикой. А тут я чёрный, и тем более не свой. Но знаешь, что? Мне уже всё равно. Я как тот самый слон в посудной лавке — всем мешаю, но сдвинуть меня не могут. Потому что я тяжёлый, громкий и, если надо, могу растоптать весь сервиз. А могу просто стоять и улыбаться, пока все вокруг бегают и орут. Улыбка — мой второе оружие.

Я выехал с заправки и направился в сторону колледжа. Навигатора в машине не было, только помятая карта, засунутая в бардачок, и моя память, которая услужливо подсказывала повороты. Но на Вентура-бульваре, как обычно в это время, образовалась пробка — вереница дорогих машин, ползущих со скоростью беременной черепахи. Я вздохнул и свернул на второстепенную улицу, чтобы объехать затор.

Здесь, между Шерман-Оукс и Ван-Найсом, была ничейная полоса — ни богатые белые с их ухоженными газонами, ни бедные чёрные с их облезлыми бунгало, а какая-то серая зона, где ютились авторемонтные мастерские с вывесками «Починим всё, что ездит», склады с ржавыми воротами и закусочные с корейскими иероглифами на витринах. Пахло бензином, жареным луком, старой резиной и лёгкой безнадёгой — тем особым запахом, который бывает в местах, где люди работают не ради удовольствия, а чтобы выжить.

На светофоре рядом со мной остановился старый «Додж» с проржавевшим крылом, заклеенным серебристым скотчем. В кузове лежали мешки с цементом, присыпанные пылью. За рулём сидел латинос лет пятидесяти — морщинистое лицо, усталые глаза, натруженные руки, сжимающие руль так, будто он держался за саму жизнь. Он посмотрел на меня, я на него. Никто не улыбнулся. Мы оба знали, что мы здесь временные. Белые хотят, чтобы мы работали — чинили их машины, стригли их газоны, нянчили их детей, — но не жили рядом. Чёрные хотят, чтобы мы помнили свои корни, не «продавались белым» и не забывали, откуда мы. А мы просто хотим, чтобы бензин не подорожал, чтобы дети не сдохли от передоза или шальной пули, и чтобы в конце месяца оставалось хоть немного денег на пиво и лотерейный билет.

Я чуть приподнял руку с руля — не махая, просто обозначая: «Я тебя вижу, брат». Он едва заметно кивнул в ответ. Этого было достаточно. В Уоттсе и на таких вот ничейных полосах не нужны долгие разговоры. Иногда взгляд говорит больше, чем сотня слов.

Загорелся зелёный. Он поехал прямо, в сторону стройки, где его ждали мешки с цементом и, возможно, бригадир, который будет орать на него по-английски с акцентом. Я повернул налево, в сторону колледжа.

Цой пел про «свою очередь».

«Слышишь, Виктор Робертович, — подумал я, глядя на проплывающие мимо мастерские и склады. — Ты писал про войну в Афгане, про молодых парней, которые гибли непонятно за что. А я сейчас в какой войне? С кем воюю? С копами, которые видят во мне угрозу только потому, что я чёрный и у меня есть дробовик? С расистами, которые смотрят на меня как на грязь под ногами? С самим собой — с той частью меня, которая до сих пор помнит, каково это — быть белым русским мужиком, и не может до конца принять эту новую чёрную ш куру? Или с этой страной, которая кормит меня стипендией, даёт крышу над головой, но не даёт права называть её домом?»

Машина чихнула на повороте, и я погладил приборную панель.

— Потерпи, старуха. Ещё пару месяцев, и я куплю новую тачку. Или хотя бы такую, в которой радио не ловит только помехи, а кондиционер работает, а не делает вид. И пахнуть она будет не бензином и старыми носками, а кожей и победой.

Я усмехнулся собственным мыслям. Победа. Какое громкое слово для парня, который неделю назад был сорокалетним русским ветераном с ПТСР, а теперь — девятнадцатилетний чёрный боксёр с членом-оглоблей и флешкой биткоинов в пульте от телевизора. Но, чёрт возьми, я чувствовал, что победа возможна. Надо только не сдохнуть по дороге.

Впереди показались белоснежные стены колледжа. Я сбросил скорость, выключил Цоя (пусть отдохнёт, заслужил) и приготовился к очередному раунду в этом безумном американском цирке.

Глава 5

*Лос-Анджелес, Калифорния. Вестбрук Элит Колледж Преп, кампус. 7 сентября 2010 года, 08:30.*

Кампус Вестбрук Элит Колледж Преп встретил меня белоснежными стенами, которые сияли так, будто их каждое утро натирали зубной пастой, красной черепицей, напоминавшей о колониальном прошлом (том самом, где моих новых черных предков продавали на аукционах, но об этом тут предпочитают не вспоминать), и пальмами — ухоженными, подстриженными, словно пудели на выставке. Всё это великолепие кричало: «Добро пожаловать в мир привилегий! Если ты не из этого мира — притворись, что ты здесь случайно».

Я припарковался на дальней стоянке — не из скромности, а из прагматизма. Моя «Хонда» с битым крылом и запахом бензина смотрелась среди «БМВ», «Мерседесов» и «Лексусов» как бездомный на благотворительном ужине. Я вышел, хлопнул дверью (она закрылась с третьей попытки), и направился к главному зданию, чувствуя, как подошвы кроссовок прилипают к идеально ровному асфальту.

«Смотрю я на этих студентов, — думал я, огибая группу девиц в одинаковых легинсах и с одинаковыми стаканчиками латте. — Они все в поло Ральф Лорен , которое стоит как моя месячная стипендия на еду. Обсуждают постколониальную теорию, феминизм третьей волны и то, как трудно быть белым гетеросе ксуальным мужчиной в современном мире. Через два года они пойдут работать в папочкины банки, в консалтинг или в тех-стартапы, и будут нанимать таких же, как они — белых, богатых, с правильным акцентом и дипломом престиж