Я облизал пальцы – солёные, с привкусом её. Она ещё минуту лежала, потом встала и, покачиваясь, пошла в душ. Я слышал, как зажурчала вода, как она взвизгнула, когда горячая вода попала на растянутый анус.

«Чёрт, – подумал я. – Она ненормальная. Но мне это нравится. Интересно, что бы сказал её бывший муж, если бы узнал, что его „фригидная“ жена теперь кончает от кулака в заднице? Наверное, подавился бы своим латте».

Пока Мелисса мылась — судя по доносившимся из ванной вздохам, горячая вода щедро поливала её растянутый анус, и она шипела, как рассерженная кошка, — я принялся за завтрак. Включил маленький телевизор «Сильвания», водружённый на кухонную столешницу. Экран мигнул, и появилась ведущая Channel 7 с идеальной укладкой, застывшей на голове, словно бетонный шлем. Она вещала с той особой интонацией, которой в Америке сообщают о конце света — бодро и с улыбкой:

«…безработица в Калифорнии достигла двенадцати и четырёх десятых процента — это самый высокий показатель с две тысячи восьмого года. Губернатор Шварценеггер призвал Конгресс к немедленным мерам по стимулированию экономики…»

— Арни, — хмыкнул я, взбивая яйца венчиком так, что миска жалобно дребезжала. — Культурист, актёр, губернатор. Скоро президент? Ах да, не может — родился не в США. Зато может играть президента в кино. И, судя по новостям, играет лучше, чем управляет штатом. В его следующем фильме, наверное, будет сцена, где он говорит экономике: «I'll be back», а та отвечает: «Не надо, оставайся там, где был».

На сковороде весело шипел бекон, распространяя запах, способный поднять из могилы даже самого ленивого зомби. Я добавил щедрую горсть тёртого сыра, рубленую зелень, щепотку чёрного перца и каплю чесночной пасты от дяди Бориса — для души и для характера. Омлет получился пышным, золотистым, с румяной корочкой по краям. Я переложил его на тарелку и уже собирался нарезать хлеб, когда из ванной выплыла Мелисса.

Она была завёрнута в моё полотенце, которое едва прикрывало её стратегические места. Мокрые каштановые волосы облепили плечи, с кончиков капала вода, оставляя тёмные дорожки на коже. Лицо раскраснелось от горячей воды и недавних переживаний. Она прошлёпала босыми ногами к столу, села на стул, поджав ноги, и уставилась на тарелку с таким видом, будто перед ней лежал Святой Грааль.

— Это мне? — спросила она голосом, в котором смешались надежда и голод.

— Тебе, — подтвердил я. — Ешь. Потом у тебя будет ещё один повод облизывать пальчики. Хотя, судя по тому, как ты облизывала кое-что другое полчаса назад, пальцы — это скромное начало.

Она закатила глаза, но улыбнулась. Взяла вилку, отрезала кусочек омлета, отправила в рот и застонала — так, как стонут только от оргазма или от действительно хорошей еды.

— Чёрт, Джей, — сказала она с набитым ртом, — ты реально умеешь готовить. Это… это лучше, чем в любом ресторане. И лучше, чем секс с моим бывшим. Впрочем, это не сложно.

— Я афроамериканец из гетто, — пожал я плечами, наливая себе кофе. — Мы умеем две вещи: готовить и выживать. Всё остальное — опционально. Ну, ещё трахаться так, чтобы у женщины отказывали ноги. Но это уже бонус-трек.

По телевизору тем временем продолжали:

«…в Нью-Йорке снова заметили таинственного „Человека-паука“. Очевидцы утверждают, что он ловит преступников и спасает кошек с деревьев…»

— Кошек, — повторил я, отхлебнув кофе. — У меня тут вчера кот одного полковника спасся от хозяина-расиста. Может, это я Человек-паук? Только чёрный. И без паутины. Но с дробовиком. И с членом, который может служить запасным тросом для раскачивания над городом.

Мелисса прыснула, чуть не подавившись омлетом.

«…кандидат в губернаторы Джерри Браун обещает реформу образования и увеличение финансирования школ…»

— Реформа образования, — прокомментировал я. — Это когда белые дети в частных школах будут учиться по ещё более дорогим учебникам, а чёрные дети в Уоттсе — по тем же рваным, что и двадцать лет назад. Но зато с гордостью за разнообразие. Прогресс.

Я выключил телевизор, чтобы не портить аппетит окончательно.

Мелисса отодвинула пустую тарелку и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Слушай, Джей, — начала она, облизывая губы (на этот раз от омлета, а не от спермы), — а что у тебя за наклонности? Ты вчера говорил, что я должна признаться, какие у меня фетиши. А сам? Что тебя заводит по-настоящему? Кроме анала и моей покорности.

Я откинулся на спинку стула, сделал глоток кофе и задумался.

— Меня заводит, когда женщина знает, чего она хочет, и не стесняется этого. Мне не нужны скромницы, которые потом в постели лежат бревном и думают о списке покупок в «Гелсонсе». Мне нужны те, кто кричит, царапается, кусается и просит ещё. Как ты. Ещё меня заводит, когда женщина пахнет. Не духами, а собой. Потом, возбуждением, сексом. Это первобытно. И честно.

— А анал? Почему ты так любишь анал? — она подалась вперёд, явно заинтересованная.

— Потому что это запретно. Потому что это больно и приятно одновременно. Потому что это доверие. Женщина, которая позволяет войти в свою задницу, доверяет мужчине больше, чем та, кто просто раздвигает ноги. Это как дать ключи от сейфа, где хранятся самые грязные секреты. И ещё, — я понизил голос, — потому что там теснее. И я чувствую каждый миллиметр. Это интимно. Это… как последняя граница. Как в «Звёздном пути»: смело идти туда, где не ступала нога человека. Только в моём случае — член.

Она рассмеялась и покачала головой.

— Ты поэт, Джей. И психолог.

— И чёрный ниггер с членом-оглоблей, — добавил я. — Не забывай самое главное. Без этого я был бы просто поэтом и психологом. А так — поэт, психолог и ходячее порно.

Она встала, обошла стол и села ко мне на колени. Полотенце распахнулось, явив миру её влажное тело.

— Знаешь, что меня заводит? — прошептала она, прижимаясь губами к моему уху. — Когда ты говоришь