такие вещи. И когда ты готовишь. И когда ты держишь меня за волосы. И когда ты называешь меня своей шлюхой. В общем, всё, что ты делаешь.

— Тогда у нас полная совместимость, — я сжал её ягодицы, чувствуя, как член снова наливается кровью. — Кроме одного: я не умею мыть посуду. Но это уже детали.

Её руки скользнули по моим плечам, спустились на грудь, и я почувствовал, как её пальцы легонько сжимают мои соски. Тёплое дыхание коснулось моего уха.

– Мне пора, – прошептала она. – Смена в стоматологической клинике. Если хочешь, могу записать тебя на чистку зубов. Бесплатно. В порядке исключения. Для особо одарённых пациентов.

– Я чищу зубы каждый день, Мисси, – ответил я, не оборачиваясь. – И ни разу не жаловался. Даже когда в Уоттсе вместо пасты использовали соду и золу.

– Это не гигиена, Джей. Это… знакомство с моим миром. Хочу, чтобы ты увидел меня в халате, с инструментами в руках. Чтобы понял, что я не только твоя шлюха, но и профессионал. Договорились?

– Договорились. Только без бормашины. У меня с детства травма: в Уоттсе дантистом работал мясник по совместительству. Он лечил зубы молотком и стамеской. И анестезией служил глоток виски, который он сам же и выпивал.

Она засмеялась, и её смех прозвучал колокольчиком над моим ухом. Потом развернула меня к себе и поцеловала – долго, с языком, с лёгкими прикусами нижней губы. Я почувствовал привкус омлета и кофе, смешанный с её собственным вкусом.

– Ты невозможен, – выдохнула она, отстраняясь.

– Я знаю. Именно поэтому ты меня и хочешь.

Она оделась при мне – медленно, явно рисуясь: сначала натянула чёрные кружевные трусики (те самые, что я с неё снимал), потом легинсы, которые обтянули её задницу, как вторая кожа, затем топ, под которым отчётливо проступили соски. Напоследок она надела туфли на невысоком каблуке, поправила волосы и, послав мне воздушный поцелуй, вышла, покачивая бёдрами с амплитудой, достойной маятника Фуко.

Я подошёл к окну, чтобы проводить её взглядом. Мелисса села в свой серебристый БМВ X3, завела двигатель и плавно выехала со стоянки. В этот самый момент из своего дома, пошатываясь под тяжестью мусорного пакета, выполз полковник Харрисон. Он замер, увидев, откуда именно вышла его соседка. Его взгляд метнулся к моему окну, где я стоял с голым торсом и довольной улыбкой. Лицо полковника скривилось так, будто он проглотил лимон с кожурой, запил уксусом и закусил наждачной бумагой.

Я помахал ему рукой. Широко, дружелюбно, как старому приятелю. Он демонстративно отвернулся, да так резко, что мусорный пакет выскользнул из рук и лопнул о бетон, разметав по лужайке кофейную гущу и яичную скорлупу.

– С добрым утром, полковник! – сказал я сам себе, не отрываясь от окна. – Ваш кот теперь мой шпион. А ваша соседка – моя личная банка для спермы. Как вам такое для ваших консервативных ценностей? Кстати, Трамп передаёт вам привет. И просит больше не покупать дешёвый корм – у него от него изжога и экзистенциальный кризис.

С подоконника донёсся ленивый зевок. Кот Трамп, развалившийся на солнышке, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ты опять за своё, человек?», махнул хвостом и снова погрузился в дрёму.

Я хмыкнул и пошёл приводить себя в порядок. Душ – быстро, по-солдатски, смыть пот и запах секса. Чистая футболка, джинсы, кроссовки. Я проверил тайник: флешка с биткоинами мирно покоилась в пульте от телевизора, зажатая между отсеками для батареек. Никто, кроме очень дотошного копа или кота с садистскими наклонностями, её бы не нашёл.

Достал телефон-раскладушку и набрал Джей Ти.

После трёх гудков в трубке раздался сонный, простуженный голос:

– Йо, братан… Ты чё в такую рань? Солнце ещё даже кофе не выпило. И я, если честно, тоже.

– Солнце уже высоко, программист хренов, – сказал я, выглядывая в окно. – Встречаемся в библиотеке днем. И ещё кое-что. Прихвати Эмили, если сможешь. Мне нужен её умный взгляд на эти ваши блокчейны. И её скептическое лицо, когда она будет говорить, что биткоин – пирамида. Это меня мотивирует.

В трубке послышался шорох, а затем сдавленный зевок.

– Она согласится. Она на тебя запала. Я видел, как она смотрит на твои бицепсы. Как на график растущего индекса.

– Не говори ерунды. Просто помоги.

– Ладно, босс. В два так в два. Кстати, я вчера видел сон, что биткоин упал до нуля, а ты гонялся за мной по Уоттсу с дробовиком и кричал: «Где мои семь центов?!» Это нормально?

– Это значит, что ты слишком много работаешь. Или слишком много куришь. Или и то, и другое.

Я нажал отбой, сунул телефон в карман и вышел на улицу.

Утро в Шерман-Оукс пахло жасмином и деньгами. Причём жасмин был явно импортный, выращенный где-нибудь в Эквадоре и доставленный сюда частным самолётом, а деньги пахли свежей типографской краской и лёгким налётом лицемерия. Я вдохнул полной грудью и чихнул — организм, привыкший к ароматам Уоттса (выхлопные газы, марихуана и жареные крылышки), протестовал против такой концентрации благополучия.

Я сел в свою старенькую «Хонду Цивик» 1996 года. Она встретила меня запахом бензина, старого освежителя «сосновый лес» и лёгким отчаянием. Ключ повернулся в замке зажигания, двигатель затарахтел, как трактор «Беларусь» после пьянки механизатора, но — хвала японским инженерам — завёлся. Я погладил приборную панель.

— Потерпи, старушка. В прошлой жизни я ездил на «Гелендвагене», а ты — моё наказание за грехи. Но ничего, вместе выкарабкаемся. Обещаю: когда разбогатею, поставлю тебя в гараж как памятник эпохе нищеты. Буду внукам показывать: «Вот на этом ведре ваш дед покорял Америку».

Выехал с Магнолия-бульвара и свернул на Вентура, чтобы доехать до заправки на границе с Ван-Найсом. Бензин был на исходе — стрелка указателя лежала на нуле, как моральный дух российской интеллигенции. Да и нужно было снять наличные в банкомате: стипендия капала на карту, а наличка требовалась для мелких расходов и, возможно, взятки местным бандитам. Шучу. Или нет.

Солнце только вставало, окрашивая пальмы в золотисто-розовый цвет, как на открытке из девяностых «Привет из Калифорнии!». Воздух был ещё прохладным — градусов двадцать, не больше, — но уже чувствовалось, что к полудню он превратится в липкий, влажный суп. По тротуарам бежали люди. В основном белые, в дорогой спортивной форме «Лулулемон» и «Найк», с наушниками в ушах и лицами, сосредоточенными на своих пульсах и