class="p1">Футболисты прошли мимо, гогоча и толкаясь, словно стадо молодых быков. Один из них, Тревор — тот самый, с претенциозным прозвищем, — заметив Хуанито, заорал на весь коридор, брызгая слюной:

– Мендоса! Ты опять с этим чёрным боксёром трёшься? Смотри, заразят тебя эти чёрные, будешь по ночам баскетбол смотреть и слушать рэп про угнетение! А потом и вовсе в колледж для черных переведёшься!

Хуанито отмахнулся с таким видом, будто отгонял назойливую муху, и крикнул в ответ, не сбавляя шага:

– Лучше быть чёрным, чем тупым, как пробка, Тревор! Ты вчера на тренировке мяч от шлема отличить не мог, а сегодня хвастаешься, что у тебя член большой! Может, тебе его вместо мозгов вставили?! А я, между прочим, не просто с чёрным тёрся, а с будущим чемпионом! Так что завидуй молча!

Тревор побагровел, но его дружки загоготали уже над ним, и он, буркнув что-то нечленораздельное, поспешил скрыться за поворотом. Я усмехнулся.

«Интересно, в российском институте физкультуры такие же разговоры? — подумал я. — Только вместо „нигга“ — „братан“ или „чурка“, вместо черлидерш — гимнастки, а вместо футболистов — борцы. Те же яйца, только в профиль. И те же шутки про размер члена, отсутс твие мозгов и национальную принадлежность. Человечество удивительно однообразно в своей глупости. И в своём желании самоутвердиться за счёт других».

– Ладно, амиго, мне пора на анатомию, – сказал Хуанито, поправляя лямку рюкзака. – Буду изучать, как работает сердце. Моё-то уже украдено прекрасной Мирабель, так что нужно понять, что там внутри сломалось и как это починить. Может, ей нужен донор? Я готов пожертвовать чем угодно, кроме футбольной карьеры.

– Увидимся в кафетерии, – бросил я.

Он убежал, оставив меня одного. Я проводил взглядом его коренастую фигуру, исчезающую в толпе. «Хороший парень. Простой, как пять копеек. Или как пять центов, если по-местному. Мечтает о черлидерше, футболе и, наверное, о том, чтобы его мать наконец перестала заставлять его носить чётки. Типичный американский студент из латиноамериканской семьи. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что во мне сидит сорокалетний русский мужик? Наверное, решил бы, что я перегрелся на калифорнийском солнце, обкурился или и то, и другое вместе. Или начал бы просить рассказать про русских шпионов, медведей и водку. А я бы ему ответил, что медведи у нас действительно ходят по улицам, но только в Челябинске, и то по праздникам».

Я усмехнулся своим мыслям и направился в аудиторию.

Первой парой была английская литература. Я направился в аудиторию, предвкушая очередной раунд интеллектуального флирта с профессором Стерлинг. В прошлой жизни я терпеть не мог литературу — в Челябинске нам преподавала её сухая старуха с пучком на голове, которая заставляла заучивать стихи Пушкина наизусть и ненавидеть каждую минуту этого процесса. А тут я шёл на пару с предвкушением, сравнимым разве что с ожиданием хорошего секса.

В аудитории уже сидели человек двадцать. Я снова занял своё место на «галёрке» — последний ряд, у окна, откуда открывался вид на пальмы и парковку (можно было наблюдать, как чья-нибудь мажорная тачка занимает моё место, и тихо злорадствовать). Студенты здесь делились на два чётко выраженных типа, как в дешёвом ситкоме про колледж.

Первый тип: «мажоры-завсегдатаи». Они оккупировали первые ряды, сидели с идеальной осанкой, держали в руках дорогие ручки и активно кивали на каждое слово профессора, словно болванчики на приборной панели «Кадиллака». У них были блейзеры, начищенные лоферы и выражение лиц, говорящее: «Я здесь, потому что мой папа платит за это, и однажды я унаследую его бизнес». Они записывали каждую мысль профессора, даже если она была очевидна, как то, что вода мокрая.

Второй тип: «тусовщики-заднескамеечники». Мы, включая меня, прятались в конце, уткнувшись в телефоны (в основном BlackBerry у деловых и первые Айфоны у позёров) или перешёптываясь о планах на вечер. Мы были здесь, потому что так надо, и наша главная цель — не уснуть и не быть вызванными к доске. Я заметил Кайла — он вяло листал конспект, выглядел так, будто его всю ночь пытали учебником грамматики, а под глазами залегли синие круги. Рядом с ним сидел его друг, Тревор — тот самый белый мажор, который стал моим учеником и неожиданно будущим отцом. Он нервно крутил в руках карандаш с такой силой, что я боялся, как бы он его не сломал. Видимо, мысли о предстоящем отцовстве и о том, что его подружка вчера сказала ему «нам надо поговорить», не давали ему покоя. Я мысленно пожелал ему удачи — она ему понадобится.

Впереди, на первом ряду, чинно восседала Хлоя Беннет. Она словно сошла с иллюстрации к слову «прилежание» в словаре: бежевый кардиган, застёгнутый на все пуговицы, аккуратно уложенные пепельные волосы, ни одной выбившейся пряди, и прямая спина, как у балерины. Рядом с ней лежал толстый блокнот в кожаном переплёте и три разноцветные ручки, разложенные по линейке. Она не оборачивалась, но я заметил, как её плечи напряглись, когда я вошёл — словно струны, которые кто-то тронул. «Чувствует, — подумал я. — Мой личный радар девственности зашкаливает. Бедная девочка. Она даже не представляет, какие мысли крутятся в моей голове. И, кажется, в её тоже, судя по тому, как она покраснела, когда наши взгляды встретились вчера в библиотеке. Интересно, что ей снится по ночам? Наверное, ангелы, распевающие псалмы, и демоны с моим лицом, нашёптывающие непристойности».

Ровно в девять дверь распахнулась, и в аудиторию вплыла доктор Виктория Стерлинг. Если бы существовал конкурс «Самый эффектный вход профессора», она бы взяла золото. Сегодня на ней было строгое тёмно-синее платье-футляр, которое обтягивало её роскошные бёдра с точностью хирургического скальпеля и подчёркивало высокую, тяжёлую грудь, которая при каждом шаге слегка колыхалась, приковывая взгляды всех мужчин в аудитории (и, подозреваю, некоторых женщин). Волосы цвета тёмной меди были собраны в тугой узел, но несколько прядей выбились, словно она только что поправляла причёску после… ну, неважно. На цепочке, как всегда, покачивались очки в тонкой оправе — её фирменный аксессуар, который она снимала, только когда хотела выглядеть более… доступной. Она источала ауру властной, неприступной женщины, эдакой Снежной королевы из академического мира. Но я-то знал, что скрывается за этим фасадом. Знал, что на её столе, который я видел через приоткрытую дверь кабинета,