Профессор Кларк вздохнул, поправил очки и сказал:

— Прошу прощения за эту… интермедию. Профессор Хейз иногда бывает… экспрессивным. Итак, продолжим.

Я откинулся на спинку кресла и позволил себе мысленно насладиться моментом. «Один — ноль в мою пользу, Ричард. И это только начало».

После обеда, который я проглотил, почти не жуя (кафетерий кормил так, что хотелось плакать и вспоминать борщ), я зашёл в медпункт. Это было небольшое помещение в полуподвальном этаже, выкрашенное в унылый светло-зелёный цвет — такой обычно используют в психиатрических лечебницах, чтобы успокаивать пациентов. На меня он действовал угнетающе. Пахло спиртом, бинтами, дешёвым дезинфицирующим средством для рук (тем самым, что пахнет как просроченная текила) и лёгким ароматом чьих-то духов. На стенах висели плакаты: «Правила оказания первой помощи при удушье» (с картинкой, где человек держится за горло, как будто его душит призрак) и «Профилактика ЗППП: знай своего партнёра» (с изображением презерватива, натянутого на банан). Вдоль стены стояли две застеленные белыми простынями кушетки, на одной из которых сейчас лежал первокурсник с несчастным видом. У окна — стол старшей медсестры, заваленный бумагами, баночками с лекарствами и кружкой с надписью «Лучшей медсестре».

Кармен, в белом халате поверх своей скромной блузки и джинсов, обрабатывала ссадину на локте у того самого парня. Её движения были точными и аккуратными, как у хирурга. Она что-то тихо говорила ему по-испански — судя по интонации, успокаивала и, возможно, шутила, потому что парень вдруг слабо улыбнулся.

— Потерпи, сейчас будет немного щипать, — сказала она уже по-английски, протирая ранку антисептиком. — Ты молодец, держишься. Через минуту всё пройдёт. И в следующий раз смотри под ноги, а не на чирлидерш.

Парень покраснел и пробормотал что-то вроде «я не смотрел». Кармен усмехнулась и закончила обработку, наклеила пластырь с изображением Человека-паука.

Старшая медсестра, миссис Гомес, полная латиноамериканка с усталыми, но добрыми глазами и пышной грудью, которая покоилась на столе, как два воздушных шара, заполняла какие-то бумаги и, заметив меня, кивнула. Её лицо осветила тёплая улыбка.

— А, мистер Уильямс! Пришли проведать нашу лучшую медсестру? Она у нас просто золото. И руки лёгкие, и сердце доброе. Вчера одному парню давление мерила, так он чуть не женился на ней прямо в кабинете. Я уже думала звать священника.

— Я это знаю, мэм, — ответил я, улыбаясь. — Поэтому и пришёл. Чтобы она и моё сердце полечила. Оно болит.

— От любви, что ли? — усмехнулась миссис Гомес, отрываясь от бумаг. — От этой болезни, милок, лекарств нет. Только время и терпение. И, может быть, хороший секс. Но это не точно. Я своему мужу говорю: «Хосе, если ты не прекратишь храпеть, я тебя вылечу не временем, а сковородкой». Он смеётся, но храпеть перестал.

Я рассмеялся. Миссис Гомес была из тех женщин, которые говорят то, что думают, и не парятся о политкорректности. Я таких уважал.

Кармен закончила с пациентом, вымыла руки, тщательно намыливая каждый палец, и подошла ко мне. Она выглядела уставшей: под глазами залегли тени, волосы, обычно блестящие, были собраны в небрежный пучок. Но даже уставшая, она была прекрасна — в ней чувствовалась какая-то особая, земная красота, не нуждающаяся в косметике.

— Ну что, «сердечный больной», иди сюда, я тебе давление померяю. Заодно посмотрю, не врёшь ли ты. В прошлый раз ты говорил, что сердце болит, а сам, небось, только что с тренировки.

Она надела мне на руку манжету тонометра и стала накачивать воздух. Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она слегка хмурит брови, как её губы чуть шевелятся, когда она считает про себя. От неё пахло мылом и спиртом, но под этим медицинским запахом угадывался её собственный — тёплый, чуть пряный, как корица. В этот момент она была не просто моей девушкой, а настоящим профессионалом, и это заводило меня ещё сильнее. «Женщина, которая умеет спасать жизни, — подумал я, — это чертовски сексуально. Особенно когда она делает это в белом халате».

— Сто двадцать на восемьдесят. Как у космонавта, — констатировала она, снимая манжету и глядя на меня с подозрением. — Врёшь ты всё, Джей Уильямс. Сердце у тебя здоровое, как у быка. Или как у двух быков.

— Это потому что ты рядом, — сказал я и, воспользовавшись тем, что миссис Гомес отвернулась к своему столу, быстро поцеловал её в щёку — туда, где кожа была мягкой и пахла мылом. Она покраснела и легонько шлёпнула меня по плечу.

— Прекрати, здесь же работают люди! А если бы вошёл декан?

— Вот именно, — ответил я, ухмыляясь. — Пусть завидуют. Декан, наверное, вообще забыл, когда его в последний раз целовали. У него лицо такое, будто он лимон по ошибке съел и теперь не может разжать челюсти.

Кармен прыснула, но быстро взяла себя в руки. Она вздохнула, оглянулась на миссис Гомес и, понизив голос, сказала:

— Джей, мне нужно тебе кое-что рассказать. Это серьёзно.

Я сразу посерьёзнел.

— Что случилось?

— Сегодня утром мама опять плакала. У неё зуб разболелся — вот здесь, — она показала на свою челюсть, — и страховки нет. Наша страховка не покрывает стоматологию, а денег на частного врача нет. Я отдала ей свои последние двадцать долларов на обезболивающее, но это помогает на пару часов. Она не может есть, не может спать. Ходит по дому и стонет. А я… — её голос дрогнул. — Я ничего не могу сделать, Джей. Я учусь на медсестру, а своей матери помочь не могу. Это сводит меня с ума.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными, несмотря на тёплую комнату.

— Кармен, почему ты не сказала раньше? Я же говорил: у меня есть знакомая в стоматологии. Мелисса, моя соседка. Она ассистент дантиста в хорошей клинике. Могу попросить её устроить твою маму на приём по блату. Бесплатно или за символическую плату. Дантист там, говорят, с руками из золота и сердцем из камня, но Мелисса его уломает.

Она отдёрнула руку, и в её глазах вспыхнула гордость.

— Я не хочу быть обязанной! Ты и так… у тебя свои проблемы. И я не твоя… не твоя содержанка. Я не хочу, чтобы ты думал, что я с тобой из-за денег или связей. Что я использую тебя.

— А я и не предлагаю содержать тебя, Кармен, — я снова взял её