за руку, на этот раз крепче, не давая вырваться. — Я предлагаю помочь, потому что ты моя девушка. Или кем ты себя считаешь? Просто знакомой, с которой приятно проводить время? — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Слушай, я вырос в Уоттсе. Мы там держимся друг за друга, иначе сдохнем. Принять помощь — не слабость. Слабость — это когда гордость мешает выжить. И когда твоя мать мучается от боли, а ты отказываешься от помощи из-за гордости — это не сила, это глупость. И ты это знаешь.

Она сглотнула слёзы, которые уже стояли в глазах.

— Ты говоришь, как мой дед. Он был из Пуэрто-Рико, всегда твердил: «Семья — это всё». Даже когда у нас не было денег на еду, он говорил: «Пока мы вместе, мы богаты». И он никогда не стеснялся просить помощи у соседей, если это было нужно для семьи. Но я… я не такая, как он. Я боюсь быть в долгу.

— Значит, у тебя есть я, — твёрдо сказал я. — И твоя семья — теперь и моя семья. В Уоттсе мы говорим: «Кровь не вода, а семья не только по крови». Так что завтра я отведу твою маму к дантисту. И даже подержу её за руку, если она боится уколов. Обещаю не шутить про то, что у меня член больше, чем бормашина. Хотя это чистая правда.

Она прыснула сквозь слёзы и улыбнулась — сначала робко, потом шире. Её лицо осветилось, и я увидел ту Кармен, в которую влюблялся всё больше.

— Ты невыносим, Джей Уильямс, — прошептала она и, быстро оглянувшись на миссис Гомес (которая делала вид, что очень занята бумагами), поцеловала меня в щёку. — Спасибо. Я… я поговорю с мамой. Она будет ругаться, но я её уговорю.

— Вот и отлично. А теперь давай ты мне расскажешь, как прошла твоя смена. Какие ещё пациенты пытались на тебе жениться? Может, мне пора заказывать кольца оптом?

Она засмеялась и начала рассказывать про старика профессора с деменцией, который принял её за свою внучку и всё порывался подарить ей фамильное колье, и про мальчика его внука лет семи, который нарисовал ей открытку с надписью «Самая красивая медсестра» и сердечком. Я слушал, кивал и думал: «Боже, я превращаюсь в благотворительный фонд для латиноамериканских семей. Скоро буду раздавать купоны на бесплатный борщ и чесночную пасту. Кстати, надо бы сварить. Мелисса оценит — она уже привыкла к моим кулинарным экспериментам. А Кармен, наверное, решит, что это какое-то русское колдовство. И будет права. В борще магия не хуже, чем в биткоинах».

Я попрощался с Кармен, пообещал зайти вечером и направился к выходу из медпункта. В коридоре меня догнала миссис Гомес.

— Мистер Уильямс, — сказала она вполголоса, — вы хороший парень. Я это вижу. Не обижайте её. Она много страдала. И ей нужен кто-то, на кого можно положиться. Не такой, как её отец.

— Я не её отец, мэм, — ответил я серьёзно. — И я не собираюсь её бросать.

Она кивнула, похлопала меня по плечу и вернулась в медпункт. Я пошёл дальше, размышляя о том, как быстро я обрастаю обязательствами в этой новой жизни. Но, чёрт возьми, это было приятное бремя.

Ровно в три я сидел в кабинке номер семь в библиотеке. Это была крошечная комната, которую, казалось, спроектировали специально для того, чтобы студенты чувствовали себя либо в исповедальне, либо в допросной. Стеклянная дверь, стол, два жёстких стула и лампа, которая мигала с таким упорством, будто намекала на тщетность бытия. За дверью шуршали страницами и перешёптывались другие студенты, но здесь, внутри, царила особая, герметичная тишина.

Хлоя Беннет уже ждала меня, разложив на столе книги, тетради и три разноцветные ручки (синяя, чёрная и красная — для разных типов пометок, как я подозревал). Сегодня на ней был простой серый свитер, который скрывал её фигуру, но не мог скрыть того, что под ним угадывалась грудь, достойная внимания, и джинсы, обтягивающие округлые бёдра. Её пепельные волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами, а на шее, как всегда, поблёскивал тонкий золотой крестик. Она выглядела взволнованной — её пальцы постоянно теребили край свитера, а взгляд метался между книгами и моим лицом, ни на чём не задерживаясь надолго. Когда я вошёл, она вздрогнула и машинально поправила крестик, словно он был не украшением, а кнопкой экстренного вызова ангела-хранителя.

— Мистер Уильямс, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал строго и по-деловому. Получалось плохо: её голос дрожал, как струна, которую тронули неумелой рукой. — Профессор Стерлинг попросила меня помочь вам с анализом «Великого Гэтсби». Вы должны написать эссе на тему «Зелёный огонёк как символ недостижимой американской мечты». Это важная работа, и я надеюсь, вы отнесётесь к ней серьёзно.

— Зелёный огонёк, — задумчиво повторил я, откидываясь на спинку стула так, что тот жалобно скрипнул. — Знаете, Хлоя, мне кажется, Фицджеральд был неправ. Или, по крайней мере, его все неправильно понимают. Дело не в том, что мечта недостижима. Дело в том, что Гэтсби выбрал не ту мечту. Он гнался за призраком, за женщиной, которая не стоила и мизинца его любви. Дейзи — пустышка, красивая обёртка без содержимого. А он был одержим не ею самой, а идеей Дейзи, которую сам себе придумал ещё в молодости. Он влюбился в фантом.

Она удивлённо посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с испугом.

— Это очень… глубокое замечание. И довольно неожиданное. Обычно студенты пишут, что Гэтсби — романтический герой, жертва общества. А вы… вы видите в нём трагического глупца. Но если он ошибся в выборе мечты, то какую мечту выбрали бы вы, мистер Уильямс? Какова ваша зелёная искра?

Я усмехнулся. «Она задаёт опасные вопросы. Но я не Гэтсби, чтобы врать».

— Я бы выбрал не женщину, Хлоя. И не деньги, как это ни странно. Я бы выбрал свободу. Свободу от обстоятельств, от бедности, от предрассудков, от необходимости каждый день доказывать, что ты не верблюд только потому, что у тебя кожа другого цвета. Женщины… они приходят и уходят. — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Хотя некоторые задерживаются и делают жизнь интереснее. Но свобода — это то, что у тебя никто не может отнять, если ты сам её не отдашь. Ну, кроме налоговой и копов.