— Скопировать — сможем. Но производить… Нужны комплектующие, которых у нас не делают. Лампы, конденсаторы, кварцевые резонаторы. Всё это придётся создавать с нуля.

— Сколько времени?

— Год. Может, полтора.

Сергей кивнул. Добавил в мысленный список ещё один пункт: радиопромышленность.

Обратно ехали в сумерках. Машина покачивалась на разбитой дороге, за окном тянулись подмосковные леса.

Сергей сидел молча, перебирал впечатления дня.

А-32 — прекрасная машина. Через два года она станет Т-34, лучшим танком Второй мировой. Но сейчас — недоделанный прототип с хрустящей коробкой передач и опытным двигателем, который ещё не освоили в серии.

Мессершмитт — уже летает, уже воюет, уже убивает. А советские конструкторы ещё чертят эскизы.

Немецкая радиостанция — пятьсот километров. Советская — триста, и то с натяжкой.

Отставание. Везде отставание. Не катастрофическое — но ощутимое. Два-три года форы, которые немцы используют на полную.

И всё же — не безнадёжно. Кошкин справится с танком, тем более что удалось выиграть почти год на отказе от колёсно-гусеничной схемы. Поликарпов или Яковлев — с истребителем. Радисты разберутся в немецкой технике и сделают свою.

Главное — время. Времени хватит, если не тратить его впустую.

Машина въехала в Москву. Улицы, фонари, редкие прохожие. Мирный вечер мирного города. Люди шли домой с работы, не думая о танках и самолётах. Не зная, что через три года всё изменится.

Сергей смотрел на них через окно и думал: ради этого. Ради этих людей, этих улиц, этой обычной жизни — всё. Испытания, совещания, бессонные ночи. Чтобы у них было будущее.

Машина остановилась у Боровицких ворот. Сергей вышёл, кивнул охране.

В кабинете ждала гора бумаг — накопившееся за день. На столе — шифровка из Валенсии: Малиновский докладывал, что первая группа испанских специалистов готова к отправке. Восемьдесят два человека. Механики, радисты, оружейники. Корабль выйдёт через три дня.

Сергей сделал пометку: «Встретить. Разместить. Обеспечить работой немедленно».

Потом достал блокнот и начал писать список задач. Он рос и рос — танки, самолёты, радио, конструкторы, заводы, люди.

За окном темнело. Кремлёвские куранты пробили десять.

Сергей отложил блокнот, потёр уставшие глаза.

Завтра — новый день. Совещание с авиаконструкторами, доклад Берии по испанским специалистам, проверка моторного завода, где гонят брак.

Тысяча дел. Тысяча дней до войны.

Он встал, подошёл к окну. Москва светилась огнями — спокойная, тёплая, живая.

Ради этого — стоило работать.

Глава 21

Дети Испании

17 июня 1938 года

Пароход «Сантай» входил в ленинградский порт на рассвете.

Сергей стоял на причале, смотрел, как громада корабля медленно приближается к берегу. Рядом — Жданов, первый секретарь ленинградского обкома, и несколько чиновников из Наркомпроса. Поодаль — санитарные машины, автобусы, группа врачей в белых халатах.

Всё готово. Осталось только дождаться.

На палубе «Сантая» толпились люди — маленькие фигурки, едва различимые в утренней дымке. Дети. Первая группа — около пятисот испанских детей, вывезенных из-под бомб. Ещё несколько кораблей придут следом.

Сергей знал про эти эвакуации из своей прошлой жизни — читал где-то, краем глаза. Тогда это была просто история, строчка в учебнике. Теперь — реальность. Живые дети на палубе корабля, который он приказал отправить.

Корабль пришвартовался. Загрохотали сходни. И они пошли — один за другим, цепочкой, как муравьи.

Маленькие. Господи, какие же они маленькие.

Сергей смотрел, как они спускаются по трапу. Старшие — лет двенадцать-тринадцать — вели за руки младших. Пятилетние, шестилетние, некоторые совсем крохи. Бледные лица, огромные глаза, дешёвые чемоданчики в руках. На шее у каждого — картонная бирка с номером и именем.

Как скот на продажу, подумал он. И тут же одёрнул себя: нет, как спасённые. Как те, кому повезло.

К нему подошёл человек в штатском — представитель «Международной солидарности», организации, которая занималась эвакуацией.

— Товарищ Сталин, четыреста восемьдесят семь детей. Возраст — от четырёх до пятнадцати лет. Все здоровы, документы в порядке.

— Откуда они?

— В основном из Страны Басков. Бильбао, Сантандер, Хихон. Есть из Астурии, есть из Мадрида. Большинство — сироты или дети родителей, воюющих на фронте.

Сироты. Дети, у которых больше нет дома. Нет мамы, которая уложит спать. Нет отца, который защитит от страшного.

Первые дети уже спустились на причал. Стояли кучками, озирались. Некоторые плакали — тихо, без звука, просто слёзы по щекам. Другие смотрели пустыми глазами, словно уже разучились чувствовать.

Одна девочка — лет семи, с чёрными косичками — вдруг отделилась от группы и подошла к Сергею. Остановилась в двух шагах, подняла голову.

— Señor, — сказала она, — ¿dónde está mi mamá?

Где моя мама.

Сергей присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Девочка смотрела на него без страха — просто ждала ответа.

Последние месяцы он учил испанский — урывками, по ночам, когда оставалось время. Читал донесения из Испании в оригинале, не доверяя переводам. Запоминал слова, фразы, обороты. Не бог весть какой уровень, но для простого разговора — хватало.

— ¿Cómo te llamas? — спросил он. Как тебя зовут?

— María. María García López.

— Tu mamá sabe que estás aquí, María. Ella quería que estuvieras a salvo.

Твоя мама знает, что ты здесь. Она хотела, чтобы ты была в безопасности.

Девочка кивнула. Не поверила — но приняла.

Подбежала воспитательница, охая и извиняясь, увела Марию обратно к группе. Сергей выпрямился.

Жданов смотрел на него с удивлением.

— Не знал, что вы говорите по-испански, товарищ Сталин.

— Учу. Раз уж отправляем людей в Испанию — нужно понимать, что они там видят и слышат.

Размещение заняло весь день.

Детей погрузили в автобусы и повезли в детские дома, подготовленные заранее. Два в Ленинграде, один в пригороде. Здания ремонтировали последний месяц — свежая краска, новая мебель, игрушки.

Сергей проехал с первой группой до ленинградского детского дома на Кировском проспекте. Хотел видеть своими глазами.

Дом оказался старым особняком, перестроенным под нужды детей. Просторные спальни, светлые классы, столовая с длинными столами. На стенах — картинки, вырезанные из журналов: корабли, самолёты, весёлые зверюшки.

Дети входили молча, озирались. Некоторые трогали стены — словно проверяли, настоящие ли. Одна девочка постарше — лет двенадцати — подошла к окну и долго смотрела на улицу. Потом повернулась к воспитательнице:

— ¿Aquí no bombardean?

Здесь не бомбят?

— Нет, — ответила та через переводчика. — Здесь безопасно.

Девочка кивнула. Но глаза остались настороженными.

Директор детского дома — полная женщина с добрым лицом — подошла