с милой женской непосредственностью отвечала она на заумные сентенции Звездного Скитальца.

Общение на полярных уровнях устраивало обоих: он нашел благодарную слушательницу своих повествований о звездных мытарствах, она — союзника гастрономических пристрастий. Этакая субтильная сладкая парочка. «Она его за муки полюбила, а он ее...»

— Извините, что вмешиваюсь, — сказал я, прерывая их нестыкую-щийся диалог. — Можно задать пару вопросов?

Бармен с непонятным неудовольствием посмотрел на меня из своего угла, и я впервые не увидел на его лице в меру угодливой улыбки. Надо же, все-таки его лицо не маска...

— Вас интересует мое путешествие на Нирвану? — с готовностью откликнулся Звездный Скиталец. — Вы там бывали или хотите побывать?

— Простите, молодой человек, — на всякий случай корректно извинился я, поглядывая на бармена, — но меня не интересуете ни вы, ни Нирвана. Я хотел поговорить с Ля-Ля.

Бармен выдвинулся из своего угла. Лицо у него стало хмурым.

— Ну, не знаю... — стушевался Звездный Скиталец.

— Вообще-то вежливые сапиенсы вначале здороваются, — нараспев протянула Ля-Ля.

Глядя на бармена, я удержался от колкости.

— Здравствуй, Ля-Ля.

— А с ним?

Ля-Ля указала ложечкой на субтильного Звездного Скитальца.

— А с ним я сегодня виделся.

— Да? — удивилось голубое подобие малайского долгопята-привидения.

Звездный Скиталец смущенно кивнул.

— Тогда и я здороваться не буду, — строптиво заявила Ля-Ля. — Мы с тобой тоже сегодня виделись.

— Когда? — настала очередь удивляться мне.

— Час назад. Когда вы с Василием пили, — указала она на столик, за которым Василий с фиолетовой амебой продолжали упражняться в песенном искусстве.

Имелось ли у амебы горло, не знаю, но Василий свое надсадил изрядно и теперь хрипел, после каждого куплета прочищая горло порцией самогона. Уму непостижимо, сколько он мог выпить.

Я представил, как Ля-Ля пыталась со мной поздороваться, когда я пребывал в бессознательном состоянии, и мне стало неловко. А затем представил, что Ля-Ля была не одна, и мне стало совсем нехорошо.

— Лия с тобой была? — тихо поинтересовался я, потупив взгляд.

— Была.

— И что она сказала?

— Ничего. Посмотрела на тебя, покачала головой и ушла.

— Вот черт! — рорвался я и стукнул кулаком по стойке бара.

Бармен подошел ближе, извлек из-под стойки секач и принялся большим пальцем проверять, насколько хорошо заточено лезвие.

— У нас не любят, когда местные начинают задираться, — хмуро сообщил он, не глядя на меня.

— Так я вроде бы ничего... — обескураженно пробормотал я.

— И я ничего, — кивнул бармен и указал секачом на столики. — Ты туда посмотри.

Я послушно оглянулся.

Троица минотавров развернулась на креслах и, набычившись, смотрела на меня налитыми кровью глазами. Периодически, со свистом, как из перегретых котлов, из их ноздрей и ушей вырывались струйки пара. Компания спрутов за двумя столиками перестала жестикулировать щупальцами, выкрасилась в единый грязно-серый цвет и теперь напоминала мрачную тучу, из которой зарницами надвигающейся грозы мигали большие белые глаза.

— Жить-то ты будешь, — многозначительно изрек бармен, — вопрос как?

— Понял, — поспешно закивал я. — Извините, если что не так.

— Извинение принимается, — оттаял бармен. — Живи. — Он спрятал секач под стойку, и на его лицо вернулась в меру угодливая улыбка. — Чего изволите-с?

Я неуверенно покрутил головой и все же рискнул:

— Если позволите, мне бы хотелось задать еще один вопрос...

Лицо бармена вновь помрачнело, но Ля-Ля его опередила:

— Задавай.

Я глубоко вздохнул, покосился на бармена и спросил:

— Ты не подскажешь, где сейчас Лия?

— Подскажу, — нараспев протянула Ля-Ля и хихикнула. — Она занята приготовлением к свадьбе.

Внутри у меня все ухнуло.

— А...

— А это будет уже второй вопрос, — жестко оборвал бармен, на-супленно глядя на меня.

— Понял, — махнул я рукой. Мне стало все равно, рубанет он секачом меня по темечку или нет. Может, и к лучшему, если бы рубанул. — Ухожу...

Я слез с табурета.

— Правильно, — согласился бармен. — Топай.

— Злые вы, пришельцы, — сказал я на прощанье словами птеродактиля Ксенофонта, но удовольствия при этом не получил. Пусто было на душе. И одиноко.

Я отошел от стойки бара и влился в разношерстную толпу пришельцев, зачастую настолько диких форм, что ирреальность происходящего невольно ориентировала сознание на восприятие праздника как костюмированного карнавала. Разнообразные ракообразные, моллюски, млекопитающие, яйцекладущие, живородящие, двоякодышащие и прочие моноцефалы, бицефалы, полицефалы и даже безголовые перебрасывались репликами, выстраивались в очереди на аттракционы, совсем по-земному жевали жвачку, ели мороженое, шутили, смеялись, и во всей этой пестрой многоликой толпе ощущалось приподнятое настроение большого праздника, объединяющего всех и вся в веселой круговерти. Чужие здесь не только ходили, как гласила табличка на входе в Луна-парк, но и развлекались. Один я был неприкаянным и безрадостным. Чужим среди чужих.

— Лечу! — победно донеслось откуда-то сверху. — Я ле-чу-у-у!..

Я поднял голову и увидел парящего над Луна-парком на крылатом велосипеде старика Дитятькина. Пригнувшись к рулю, он с натугой давил на педали, с упорством первого воздухоплавателя преодолевая сопротивление воздуха. Обтянутые вощеной папиросной бумагой крылья трепетали, жиденькая борода Дитятькина развевалась за плечами, парусиновый пиджак и брюки с бельевыми прищепками на голенях надувались встречным ветром, но велосипед продвигался вперед очень медленно. Летел Дитятькин невысоко, метрах в пятнадцати над головами толпы, однако внизу ветра не ощущалось, и, судя по одеждам пришельцев в подвесных гондолах колеса обозрения, ветра на пятидесятиметровой высоте тоже не было. Как будто старик летел в каком-то ином пространстве, а здесь присутствовало только его отражение. Чудеса инопланетной техники... Говорил мне что-то об этом Карла, но я так и не понял сути технологии.

— Как бы не свалился... — услышал я знакомое басовитое ворчание. — Как бы не разбился...

Протискиваясь сквозь толпу, по земле вслед за стариком Дитятькиным следовал пухлый мальчишка Кудесников. Глаз с парящего в вышине старика он не сводил.

— Вы таки достали дрынобулу? — спросил я.

Мальчишка досадливо отмахнулся и продолжил свой путь сквозь толпу, активно орудуя локтями и виляя толстым задом.

Интригующая тайна дрынобулы пробудила во мне любопытство, я попытался следовать за мальчишкой, но вскоре застрял в толпе и потерял Кудесникова из виду. То ли локти у меня были не такие острые, то ли задом не умел вилять, но меня основательно зажало между усеянным крупными шипами панцирем дородного трехметрового звероящера с непропорционально маленькой змеиной головкой и выкрашенной в нежно-розовый цвет металлической бочкой на гусеничном ходу, с торчащими на консолях динамиками и телекамерами. Панцирь и устрашающие шипы звероящера были теплыми и мягкими, как подушка, зато нежно-розовая металлическая бочка оказалась холоднее льда, и ее борта покрывала изморозь.

— Прощу прошения... — басили динамики бочки, и внутри нее гулко булькало. — Прошу прощения...

— Извините... Извините... — противным дискантом вторила бочке змеиная голова звероящера.

Я терпел, молчал и аккуратно, чтобы не попасть под