Она побагровела и, не найдя, что ответить, пошла прочь.

Слухи о нашей «благотворительной корзине» разнеслись по городу так же быстро, как и слава о нашей выпечке. Но на этот раз это были другие слухи. Не о колдовстве, а о доброте. Люди стали относиться к нам не просто как к модным пекарям, а с уважением.

Однажды вечером, когда мы уже собирались закрываться, в пекарню вошел Элдрид. Это было необычно, он никогда не приходил так поздно.

— Я не за выпечкой, — сказал он, увидев мой вопросительный взгляд. — Я видел вашу… очередь.

Он подошел к окну и посмотрел на нескольких человек, которые как раз разбирали остатки из корзины.

— Мой управляющий говорит, что вы поощряете попрошайничество, — сказал он, не оборачиваясь.

Мое сердце сжалось. Неужели он тоже против?

— А вы как считаете, милорд? — осторожно спросила я.

Он долго молчал, глядя на улицу.

— Я считаю, — наконец сказал он, повернувшись ко мне, — что вы делаете то, что должны были бы делать я и городской совет. Вы кормите тех, о ком мы забываем.

Он посмотрел на меня своим долгим, пронзительным взглядом.

— Вы не только хороший пекарь, Элис. У вас доброе сердце. Это редкое сочетание.

Он кивнул мне и вышел.

Я не знала, отворачивается ли удача, если не делиться. Но я точно знала одно. Когда ты отдаешь, ты получаешь взамен нечто гораздо большее, чем деньги. Ты получаешь самоуважение. И тепло. То самое тепло, которое согревало меня холодными вечерами и давало силы идти дальше. Я помнила свое голодное начало. И теперь я делала все, чтобы никто другой в этом городе не прошел через то же самое. И это делало меня по-настоящему богатой.

Глава 29

Я вдруг поняла, что могу влиять не только на вкусы горожан. Я могу менять их жизнь. Понемногу. Маленькими шагами.

Все началось с рынка. Я по-прежнему ходила туда каждый день за самыми свежими продуктами и каждый раз морщилась. Грязь, мухи, снующие над открытыми лотками с мясом и сыром, сомнительного вида вода в ведрах, которой торговцы споласкивали руки. Я так привыкла к этому, что перестала замечать. Но теперь, когда у меня были деньги и влияние, я смотрела на это другими глазами.

— Маргрет, доброго дня, — как-то раз сказала я молочнице, у которой всегда покупала масло. — А почему вы не накроете ваше масло чистой тканью? Мухи же садятся.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Зачем, Элис? Они всегда садились. Кому они мешают?

— Мне мешают, — твердо сказала я. — И другим вашим покупателям, я уверена, тоже. Мухи переносят заразу.

— Заразу? — она рассмеялась. — Какие глупости. Это просто мухи.

Я поняла, что уговорами тут не поможешь. Нужен был другой подход.

— А что, если я куплю для вас несколько отрезов тонкого, чистого муслина? — предложила я. — Вы будете накрывать им свой товар. И я повешу рядом с вашим прилавком табличку: «Самое чистое масло в Остервике. Одобрено пекарней Элис».

Она задумалась. Мое имя уже стало в городе знаком качества.

— И что, люди будут больше покупать? — с сомнением спросила она.

— Люди будут видеть, что вы заботитесь о них, — ответила я. — И они это оценят.

Это был блеф. Я не знала, оценят ли. Но я была готова рискнуть.

Я купила не только для нее. Я обошла всех торговцев, у которых закупалась: мясника, зеленщика, торговку яйцами. Предложение было одно и то же: я предоставляю им чистые ткани и сеточки от насекомых, а они их используют. Большинство согласились, решив, что ничего не теряют.

И это сработало. Когда на следующей неделе люди увидели ряды, где продукты были аккуратно прикрыты от пыли и мух, это вызвало переполох. Сначала все удивлялись, потом начали одобрять.

— Смотри-ка, у Маргрет как чисто стало! — услышала я разговор двух женщин. — Приятно покупать!

— А мясник-то, погляди, весь прилавок сеткой затянул! Молодец!

Очень скоро те торговцы, кто поначалу отказался от моего предложения, сами пришли ко мне с просьбой дать им такие же ткани. «Гигиеническая революция» на рынке свершилась.

Но я не собиралась останавливаться. Моей следующей целью стал мой старый квартал. Я часто бывала там, навещая мэтр Иветт. И каждый раз сердце сжималось при виде той безнадеги, из которой я когда-то вырвалась. Особенно меня удручал старый колодец в центре улицы. Ворот его был сломан, сруб прогнил, а вода, которую оттуда доставали, была мутной и пахла тиной.

— Иветт, — спросила я ее однажды. — Почему никто не починит колодец?

Она вздохнула.

— А кому чинить, дитя? И на что? Тут живут одни бедняки. У людей на хлеб денег не хватает, не то что на ремонт. Так и пьем эту гниль. А потом дети болеют животами.

В тот же день я пошла к Хаггару.

— Хаггар, мне нужна ваша помощь.

— Опять что-то изобрела? — пробасил он, отрываясь от наковальни.

— Почти, — я улыбнулась. — Я хочу отремонтировать старый колодец. На нашей бывшей улице.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Зачем это тебе? Ты же теперь в центре живешь, важная дама.

— Потому что я помню вкус воды из этого колодца, — серьезно ответила я. — И я не хочу, чтобы Тобиас, прибегая в гости к мэтр Иветт, пил эту гадость.

Я выложила на верстак кошелек с серебром.

— Я оплачу все материалы. Дерево, цепи, все, что нужно. А вы… вы не могли бы помочь с работой? Я заплачу и за работу, конечно.

Он посмотрел на деньги, потом на меня.

— Убери кошель, — сказал он, и в его голосе не было обычной грубости. — На такое дело… я денег не возьму. Материалы купишь, а сделаем все сами.

— Сами?

— А то! — он усмехнулся. — Позову парней, что со мной на лесозаготовках были. Они не откажут, колодец-то общий. Завтра и начнем.

На следующий день наш старый двор превратился в центр всеобщего внимания. Хаггар привел с собой троих крепких мужиков, и работа закипела. Они разобрали старый, гнилой сруб. Вычистили колодец от ила и грязи, скопившейся там за десятилетия. Хаггар выковал новый, прочный ворот и цепь.

Все соседи высыпали на улицу. Сначала они просто смотрели, недоверчиво и с подозрением. Но