посыпались на нас с новой, утроенной силой. Мне пришлось даже задуматься о том, чтобы нанять еще людей.

Деньги текли рекой. Я смогла не только отложить приличную сумму на будущее, но и позволить нам всем небольшие радости. Я купила мэтр Иветт теплую шаль из настоящей шерсти, о которой она давно мечтала. Лукасу — новые, крепкие сапоги. А Тобиасу — деревянного коня-качалку, которого он увидел в лавке игрушечника и о котором говорил, не переставая, целую неделю.

Мы были сыты, одеты, у нас была крыша над головой и уверенность в завтрашнем дне. Казалось бы, живи и радуйся.

Но что-то не давало мне покоя.

Каждый вечер, когда мы закрывали пекарню, у нас оставалась выпечка. Не так много — несколько бриошей, пара коврижек, несколько пирожных, которые потеряли товарный вид. Я не могла продавать их на следующий день — мой главный принцип был «только свежее». Мы забирали их домой и съедали сами.

И вот однажды, сидя за ужином и глядя, как Тобиас лениво ковыряет уже третью за вечер булочку, я вдруг вспомнила. Вспомнила тот первый день. Пустую кладовку. Две сморщенные луковицы. И своего сына, который смотрел на меня голодными, испуганными глазами. Вспомнила вкус той ужасной, водянистой похлебки, которая тогда казалась нам пищей богов.

А сейчас мы выбрасывали еду. Нет, мы ее не выбрасывали, мы ее съедали от пресыщения. Но суть была та же. Эта еда, которая для нас была уже «вчерашней», для кого-то могла стать спасением.

— Хватит, — сказала я, отодвигая свою тарелку.

— Что такое, Элис? Не вкусно? — удивился Лукас.

— Очень вкусно. Слишком. Слишком много.

Они посмотрели на меня, не понимая.

— С завтрашнего дня мы вводим новое правило, — объявила я. — Все, что остается в пекарне в конце дня, мы не забираем домой.

— А что мы с этим делаем? — спросил Тим. — Выбрасываем?

— Нет. Мы будем это раздавать.

— Кому? — не поняла Лина.

— Тем, кто голоден, — ответила я. — Детям с улицы. Старикам. Нищим. Всем, у кого нет денег, чтобы купить себе еду.

В комнате повисла тишина. Моя команда смотрела на меня с изумлением.

— Но… Элис, — осторожно начал Лукас, который всегда думал о финансах. — Это же… убытки. Мы могли бы продавать это на следующее утро со скидкой.

— Мы не будем торговать вчерашним хлебом, — отрезала я. — Никогда. Это вопрос репутации. И потом, это не убытки, Лукас. Это… — я пыталась подобрать слово, — …это десятина.

— Что? — он нахмурился.

— Моя бабушка говорила, — я сама удивилась этому воспоминанию, — что если бог дал тебе больше, чем нужно, ты должен поделиться десятой частью с теми, у кого нет ничего. Чтобы удача от тебя не отвернулась.

— Ты веришь в это? — с сомнением спросил он. Он, выросший на улице, не верил ни в богов, ни в удачу.

— Я верю в то, что нельзя забывать, откуда ты пришел, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты ведь помнишь, каково это — хотеть есть? Когда живот сводит от голода, а в кармане ни монеты?

Он отвел взгляд. Он помнил.

— Я помню, — тихо сказала я. — И я не хочу, чтобы какой-нибудь ребенок в этом городе чувствовал то же самое, пока мы выбрасываем хороший, свежий хлеб.

— Но… они же привыкнут! — возразил Тим. — Будут приходить каждый день, как на работу! Будут требовать!

— Пусть приходят, — я пожала плечами. — Пусть требуют. Если мы можем накормить хотя бы нескольких голодных, значит, мы работаем не зря. Это не обсуждается. С завтрашнего дня, за час до закрытия, мы выставляем у дверей корзину с остатками. И любой может подойти и взять, что ему нужно.

На следующий день мы так и сделали. У нас осталось пять бриошей, несколько кусков пирога и горсть вчерашних булочек. Я сложила все это в большую корзину и попросила Тима выставить ее у входа.

— И что, просто так оставить? — он с недоверием посмотрел на меня.

— Просто так.

Он вынес корзину. Первые полчаса не происходило ничего. Люди проходили мимо, с любопытством косились, но подойти не решались. Они не могли поверить, что еду можно получить бесплатно.

А потом к корзине робко подошел тот самый мальчишка, который когда-то продавал хворост на рынке. Он был еще более худым и оборванным, чем я его помнила. Он долго смотрел на выпечку, озирался по сторонам, словно боялся, что его сейчас ударят.

— Бери, — сказала я, выйдя на крыльцо. — Это для вас.

Он вздрогнул, схватил одну булочку и тут же бросился наутек, словно украл ее.

Но он был первым. Через несколько минут к корзине подошла сгорбленная старушка, которую я часто видела просящей милостыню у церкви. Она перекрестилась, взяла кусок пирога и, кланяясь, прошамкала:

— Да благословят вас боги, добрая госпожа.

К концу часа корзина была пуста.

Мы повторяли это каждый день. И постепенно люди привыкли. Они перестали бояться. Каждый вечер у дверей нашей пекарни выстраивалась небольшая, тихая очередь. Это были не попрошайки-профессионалы. Это были те, кому действительно было тяжело: вдовы с детьми, старики, которым не помогали родные, калеки, неспособные работать.

Они никогда не шумели. Не требовали. Они молча ждали, и когда мы выносили корзину, так же молча, по очереди, брали себе по одному куску хлеба или пирога. И в их глазах была такая безмерная, тихая благодарность, которая стоила дороже всех золотых крон.

— Знаешь, а ты была права, — сказал мне как-то Лукас, когда мы наблюдали за этой сценой из окна.

— В чем?

— Это не убытки, — он покачал головой. — Когда я смотрю на них… я вспоминаю себя. И мне… мне становится хорошо от того, что мы это делаем.

Моя команда меня поняла. Для них это тоже стало важным. Они стали специально откладывать в корзину самые красивые, самые румяные булочки.

Конечно, не всем это нравилось.

— Ты совсем с ума сошла, Элис! — ворчала фрау Марта, когда встретила меня на рынке. — Ты прикармливаешь этих бездельников! Они из-за тебя совсем работать перестанут!

— Доброго дня, фрау Марта, — я вежливо улыбнулась. — А вы не думали, что если бы вы пекли повкуснее, у вас бы тоже оставались излишки, которыми можно было бы