– Сладкая моя, думаю, мне лучше собрать вещички. Поеду-ка я лучше назад к Фрэнку Мартину.

Она попробовала объяснить своему сыну, что на какое-то время уедет и ему придется самому добывать себе еду. Но мы были уже в дверях, а этот языкастый пацан заорал на нас. Он вопил:

– Ну вас к черту! Хоть бы вы не вернулись. Хоть бы вы там вообще убились! – Вообразите, каков!

Перед тем как выехать из города, я заставил ее остановиться у лавки спиртного, где купил нам шампанского. Куда-то в другое место мы заехали за пластмассовыми стаканчиками. Потом прихватили ведерко жареной курицы. Выехали мы к Фрэнку Мартину в эту грозу, пили и слушали музыку. Вела она. Я приглядывал за радио и разливал. Мы старались устроить из этого маленький праздник. Но нам было и грустно. Была эта жареная курица, но мы ничего не съели.

Наверное, она добралась домой нормально. Думаю, я бы услышал что-нибудь, если б нет. Но она мне не звонила, и я не звонил ей. Может, она уже узнала какие-то новости о себе. А с другой стороны, может, и нет. Может, то сплошь была ошибка. Может, оказалось, что это чей-то чужой мазок. Но у нее осталась моя машина, а в доме у нее мои вещи. Я знал, что мы с ней еще увидимся.

Тут блямкают в старый колокол с фермы, созывая нас на еду. Мы с Дж. П. встаем с кресел и заходим внутрь. На крыльце все равно уже слишком холодно. Видно, как парит наше дыхание, когда разговариваем.

Утром в канун Нового года я пытаюсь позвонить моей жене. Никто не отвечает. Это ничего. Но даже если б это не было ничего, что я мог тут поделать? Последний раз, когда мы с ней разговаривали по телефону, пару недель назад, мы друг на дружку орали. Я несколько раз ее обозвал.

– Все мозги пропил! – сказал она и бросила трубку туда, где ей самое место.

Но теперь мне хотелось с ней поговорить. Что-то нужно делать с моим барахлом. Мои вещи оставались и у нее в доме.

Один из парней тут разъезжает. В Европу ездит и всякие другие места. Так он говорит, во всяком случае. По делам, говорит. Еще он говорит, что питье свое держит в узде и вообще не понимает, почему он тут у Фрэнка Мартина. Но как он сюда попал, не помнит. Посмеивается над этим – над тем, что не помнит.

– Кого угодно может вырубить, – говорит он. – Ничего это не доказывает. – Он не пьяница – он нам это говорит, и мы слушаем. – Это серьезное обвинение, – говорит он. – От таких разговоров перспективы у хорошего человека могут испортиться. – Говорит, что держался б только за виски с водой, без льда, так его б никогда и не вырубало. Так действует лед, который они в виски подкладывают. – Ты кого в Египте знаешь? – спрашивает он у меня. – Мне там кое-какие имена не помешают.

На новогодний ужин Фрэнк Мартин подает стейк и печеную картошку. Ко мне возвращается аппетит. Съедаю у себя на тарелке все подчистую и мог бы поесть еще. Смотрю на тарелку Крохи. Черт, да он едва к своему притронулся. Стейк его там просто лежит. Кроха теперь не тот прежний Кроха. Бедный гад собирался сегодня вечером быть дома. Собирался сидеть в халате и тапочках перед телевизором, держась с женой за руки. Теперь уезжать он боится. Могу его понять. Один припадок означает, что ты готов к другому. После того как это случилось, Кроха больше не рассказывал никаких дурацких историй о себе. Держался тихо и сам по себе. Я у него спрашиваю, можно ли мне его стейк, и он подталкивает мне свою тарелку.

Кое-кто из нас еще не ложился, сидим вокруг телевизора, смотрим Таймз-сквер, и тут заходит Фрэнк Мартин показать нам торт. Обносит всех нас и каждому показывает. Я знаю, что не он сам его делал. Это просто торт из пекарни. Но все равно же торт. Большой белый торт. Поверху надпись поперек розовыми буквами. Надпись говорит: «С НОВЫМ ГОДОМ – ПО ДНЮ ЗА РАЗ».

– Не хочу я никакого дурацкого торта, – говорит парень, ездящий в Европу и прочие места. – Где шампанское? – говорит он и смеется.

Все мы заходим в столовую. Фрэнк Мартин разрезает торт. Я сижу рядом с Дж. П. Тот съедает два куска и пьет «Коку». Я съедаю один, а другой заворачиваю в салфетку, думая, что на потом.

Дж. П. закуривает сигарету – руки у него больше не дрожат – и рассказывает мне, что утром приезжает его жена, в первый день нового года.

– Это здорово, – говорю я. Киваю. Слизываю глазурь у себя с пальца. – Это хорошая новость, Дж. П.

– Я вас познакомлю, – говорит он.

– Жду с нетерпением, – говорю я.

Мы желаем друг другу спокойной ночи. Говорим «С Новым годом». Я вытираю пальцы салфеткой. Мы жмем друг другу руки.

Я иду к телефону, сую дайм и звоню жене за счет абонента. Но и на сей раз никто не отвечает. Думаю позвонить подруге и уже набираю ее номер, когда соображаю, что на самом деле не хочу с ней разговаривать. Вероятно, она дома и смотрит по телевизору то же самое, что и я сейчас смотрел. В общем, не хочу я с ней говорить. Надеюсь, у нее все в порядке. Но если с ней что-то не так, я не хочу об этом знать.

После завтрака Дж. П. и я выносим кофе на крыльцо. Небо ясное, но холодно так, что нужны свитера и куртки.

– Она меня спросила, надо ли ей везти детишек, – говорит Дж. П. – Я ей сказал, что детей нужно оставить дома. Ты представляешь? Боже мой, да не хочу я, чтоб сюда мои дети приезжали.

Угольное ведерко мы используем как пепельницу. Смотрим через долину туда, где раньше жил Джек Лондон. Пьем еще кофе, и тут с дороги сворачивает эта машина и подъезжает к дому.

– Это она! – говорит Дж. П. Ставит свою чашку рядом с креслом. Встает и спускается по ступенькам.

Я вижу, как эта женщина останавливает машину и ставит ее на ручник. Вижу, как Дж. П. открывает дверцу. Смотрю, как женщина выходит, и вижу, как они обнимаются. Отвожу взгляд. Потом опять смотрю на них. Дж. П. берет ее под руку, и они поднимаются по ступенькам. Эта женщина однажды сломала мужчине нос. У нее двое детей, и от