кабине машиниста мотался взад-вперед по рельсам. Два вагона, составлявшие этот маленький поезд, были хорошо освещены, поэтому троим на перроне легко было видеть, что поезд почти пуст. Но их это не удивило. В этот час их удивляло видеть в поезде вообще кого бы то ни было.

Несколько пассажиров в вагонах выглядывали наружу из-за стекол и считали странным, что на перроне обнаружились эти три человека, готовые сесть в поезд в такое время ночи. Что за дело могло их сюда привести? В такой час людям следует думать о том, чтобы ложиться в постель. Кухни в домах на склонах за вокзалом были чисты и прибраны; посудомойки давно завершили свои циклы, все расставлено по местам. В детских спальнях горели ночники. Несколько девочек-подростков могут все еще читать романы, пальцы их покручивают локоны за этим занятием. Но телевизоры уже выключались. Мужья и жены занимались собственными приготовлениями к ночи. С полдюжины пассажиров, самих по себе сидевших в двух вагонах, смотрели через стекло и не понимали ничего про троих на перроне.

Они видели, как по ступенькам поднялась и вошла в вагон сильно накрашенная пожилая женщина в трикотажном платье оттенка розы. За нею – женщина помоложе, в летней блузке и юбке, она сжимала в руках сумочку. За ними следом в поезд вошел старик, который двигался медленно и держался с достоинством. У старика были седые волосы и шейный платок из белого шелка, но обуви на нем не было. Пассажиры, само собой, допустили, что трое севших в поезд – все вместе; и были почти уверены, что, каковы б ни были дела этой троицы нынче вечером, к счастливому своему завершению они не пришли. Но пассажиры за свою жизнь видали и что поразнообразнее. Мир полон всевозможных дел, как все они хорошо знали. Это, быть может, не так уж и плохо, как могло бы оказаться. Поэтому они едва уделили еще хоть одну мысль троице, продвинувшейся по проходу и рассевшейся по местам: женщина и седой старик рядом друг с дружкой, молодая женщина со своей сумочкой – в нескольких сиденьях позади них. Вместо этого пассажиры глазели на вокзал и возвращались к мыслям о собственных делах – к тому, что занимало их до остановки на этой станции.

Кондуктор взглянул дальше вдоль рельсов. Потом глянул назад, в ту сторону, откуда пришел поезд. Поднял руку с фонарем, подал сигнал машинисту. Тот этого только и ждал. Он повернул регулятор и нажал на рычаг. Поезд двинулся вперед. Поначалу ехал медленно, но постепенно стал набирать скорость. Ехал он все быстрее, пока вновь не разогнался по темным просторам, и его яркие вагоны отбрасывали свет на железнодорожную насыпь.

Перевод М. Немцова

Лихорадка[33]

Карлайл оказался в беде. Ему было трудно все лето, начиная с июня, когда от него ушла жена. Но приходящая няня понадобилась ему лишь недавно, когда до начала занятий в средней школе, где он преподавал, оставалось несколько дней. До этого обязанности няни выполнял он сам. Не отходил от детей ни днем, ни ночью. Их мать, как он им объяснил, отправилась в длительное путешествие.

Первой няней, которую он взял, оказалась толстая девица девятнадцати лет по имени Дебби; она сказала, что выросла в большой семье и малыши ее любят. Дебби назвала несколько фамилий людей, которые могли бы дать ей рекомендацию, и записала их адреса карандашом в блокноте. Карлайл взял листок, сложил его и сунул в карман рубашки. Сказал, что завтра ему надо в школу, поэтому пусть она утром и приходит. Она сказала; «Ладно».

Он понимал, что жизнь его вступает в новую фазу. Айлин ушла, когда он еще проставлял ученикам годовые отметки. Объявила, что уезжает в Южную Калифорнию, где начнет новую жизнь. Она уехала с Ричардом Хоупсом, коллегой Карлайла по школе. Этот Хоупс преподавал драматическое искусство, а заодно вел занятия по стеклодувному делу; судя по всему, отметки ученикам он выставил заранее, быстренько собрал вещички и вместе с Айлин покинул город. Теперь, когда мучительно трудное лето осталось позади и наступал новый учебный год, Карлайл понял наконец, что без приходящей няни ему не обойтись. Первые его попытки успеха не принесли, и, когда он уже почти потерял надежду, ему подвернулась эта Дебби.

Поначалу Карлайл радовался, что она согласилась у него работать. Он вверил ей и дом, и детей, точно это была его родственница. Так что винить ему, кроме себя и собственного легкомыслия, было некого, когда несколько дней спустя он приехал из школы раньше обычного и обнаружил перед домом чей-то автомобиль. С зеркала заднего вида свисала пара меховых игральных кубиков. В палисаднике, к своему изумлению, Карлайл обнаружил собственных детей – чумазых, в запачканной одежде; они играли с большой собакой, которой ничего не стоило откусить ребенку руку. Его сынишка Кит икал и имел заплаканный вид. Дочь Сара, увидев вылезавшего из машины отца, тоже захныкала. Оба сидели на траве, а собака лизала им руки и лица. Когда Карлайл подошел к детям, пес зарычал, но все же немного отступил. Карлайл взял Кита и Сару под мышки и понес к парадной двери. В доме орал проигрыватель – от его рева дрожали стекла.

Трое молодых парней, сидевших в гостиной у кофейного столика, разом вскочили на ноги. На столике стояли бутылки с пивом, в пепельнице дымились недокуренные сигареты. С пластинки орал Род Стюарт. На диване, рядом с четвертым парнем, сидела, поджав под себя ноги, толстуха Дебби. Она молча уставилась на вошедшего Карлайла, будто не веря своим глазам. Кофточка на ней была расстегнута, пальцы рук сжимали сигарету. Табачный дым и музыка заполнили все пространство гостиной. Толстуха и ее дружок поспешно поднялись с дивана.

– Подождите, мистер Карлайл, я все объясню, – сказала Дебби.

– Нечего тут объяснять, – отрезал Карлайл. – Проваливайте ко всем чертям. Все. Пока я сам вас не вышвырнул. – Он крепче прижал к себе детей.

– Вы должны мне за четыре дня, – сказала толстуха, стараясь застегнуть на себе кофточку. Пока она теребила пуговицы, с сигареты, по-прежнему торчавшей у нее между пальцами, сыпался пепел. – Сегодняшний день не в счет. За сегодня вы мне не должны. Мистер Карлайл, все не так, как вам могло показаться. Они просто заехали послушать вот эту пластинку.

– Не надо ничего объяснять, Дебби, – сказал он и опустил детей на ковер. Но они продолжали жаться к нему, разглядывая чужих людей.

Дебби смотрела на них с удивлением, точно впервые увидела, и