у неё в костях. Его пальцы впились в её бёдра сквозь ткань платья. — Если бы я был врагом.

Его дыхание обжигало шею. Она чувствовала каждую мышцу его тела, прижатого к её спине, ощущала скрытую, звериную силу, сдерживаемую лишь волей. И снова это проклятое, предательское тепло разлилось по её жилам, смешиваясь со страхом.

— Отпусти, — попыталась она вырваться, но её голос прозвучал слабо и неубедительно.

— Заставь меня, — бросил он вызов, и его губы скользнули по её плечу, оставляя за собой ледяной след. Это не был поцелуй. Это была отметина. Вызов.

Ярость, острая и очищающая, вспыхнула в ней. Она резко откинула голову, пытаясь ударить его затылком, но он легко уклонился. Тогда она, помня его же уроки, перенесла вес и с силой наступила ему на ногу, одновременно ударив локтем в то место, где, как она надеялась, находилась его диафрагма. Раздался короткий, довольный выдох. Его хватка ослабла на долю секунды — ровно настолько, чтобы она смогла вывернуться и отпрыгнуть от него. Она стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась, а в глазах горел огонь. Он не стал преследовать. Он просто стоял, снова обретя чёткие очертания, и смотрел на неё с тем же странным, уважительным выражением, что и вчера.

— Лучше, — произнёс он. — Гнев — хорошее топливо. Но его хватает ненадолго. Теперь — снова.

Они продолжались ещё час. Он нападал из пустоты, появляясь то с одной, то с другой стороны, его прикосновения были то грубыми захватами, то обжигающе-нежными скольжениями по руке, шее, талии. Каждое касание было одновременно уроком и пыткой, проверкой её реакций и его собственного самообладания. Он доводил её до изнеможения, до того состояния, когда тело кричало от усталости, а разум затуманен адреналином и чем-то ещё, тёмным и сладким.

Когда он наконец отпустил её, она еле стояла на ногах, дрожа всем телом. Пот струился по её вискам, платье прилипло к спине.

— Достаточно, — сказал он, его голос был хриплым, а на лбу выступили капельки пота — единственный признак того, что эта игра далась ему нелегко. — Ты учишься.

Он повернулся и ушёл, оставив её одну в звенящей тишине Оружейной.

Аделаида стояла, пытаясь отдышаться, и ловила себя на том, что её взгляд самопроизвольно ищет на полу тень, которую он отбросил.

«Чёрт возьми, что со мной?» — пронеслось в её голове с яростной досадой. «Он доводит меня до изнеможения, обращается со мной как с подопытным животным, а я жду этих прикосновений?»

Она с силой провела рукой по лицу, как будто могла стереть память о его пальцах на своей талии, о его дыхании на своей шее. Это была не просто злость на него. Это была ярость на саму себя. За эту слабость. За этот странный, непрошенный трепет, который пробуждал в ней его леденящий холод. Он был ядом, а её тело, её предательские нервы, вели себя так, будто это нектар.

Вечером она не могла уснуть. Беспокойство гнало её из покоев. Ей нужен был ответ. На что? Она и сама не знала. Возможно, просто взглянуть на него без масок учителя и ученицы. Увидеть того человека, который оставил мазь для её синяков. Она нашла его в кабинете. Дверь была приоткрыта. Он сидел за столом, склонившись над картами, но не изучал их. Он просто сидел, уставившись в одну точку, его профиль в свете единственной свечи был резким и усталым. В руке он сжимал тот самый осколок разбитого зеркала, который она когда-то подобрала. Она постучала костяшками пальцев в дверь. Он не вздрогнул, лишь медленно поднял на неё взгляд. Его серебряные глаза в полумраке казались бездонными.

— Аделаида, — произнёс он её имя, и оно прозвучало не как вопрос, а как констатация неизбежности. — Что тебе нужно? Уроки на сегодня окончены.

Она вошла, чувствуя, как сердце бешено колотится о рёбра.

— Я… я хотела спросить о завтрашнем занятии, — солгала она, останавливаясь по другую сторону стола.

Он отложил осколок.

— Лжёшь, — сказал он тихо, без упрёка. — Ты пришла по другой причине. Говори.

Она замолчала, не в силах подобрать слова. Как сказать ему, что её раздирает на части? Что он одновременно и отталкивает, и притягивает её с силой магнита? Что его холод стал для неё навязчивой идеей?

— Мне… неприятно, — наконец вырвалось у неё, и это была чистая правда, выжатая из самой глубины её смятения.

Один из его уголков губ дрогнул.

— Причинять тебе боль — часть процесса обучения.

— Не физическая боль! — выпалила она, и голос её дрогнул от нахлынувших эмоций. «Заткнись, немедленно заткнись!» — кричал внутренний голос, но было поздно. — Та… та напряжённость. Эти намёки. Это… это раздражает!

Он медленно поднялся из-за стола. Он не был таким высоким и устрашающим, как в Оружейной, но в его движении была та же хищная грация.

— Что именно раздражает, Аделаида? — он обошёл стол и остановился в двух шагах от неё. Воздух снова стал густым и тяжёлым. — То, что я к тебе прикасаюсь? Или то, что тебе это… нравится?

Она отступила на шаг, наткнувшись на край стола. Его слова были ударом ниже пояса, потому что они были правдой.

— Ты ошибаешься, — прошептала она, но звук был слишком слабым, чтобы быть убедительным.

— Я редко ошибаюсь в таких вещах, — он сделал ещё шаг, и теперь они были так близко, что она чувствовала исходящий от него холод. Его взгляд скользнул по её лицу, остановившись на её губах, которые она непроизвольно облизала от нервного напряжения. — Тебя раздражает не моё поведение. Тебя раздражает твоя собственная реакция на него. Тот факт, что чудовище может пробуждать в тебе не только страх.

Он поднял руку, и она замерла, ожидая прикосновения. Но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки, и её кожа вспыхнула огнём в ответ на этот несостоявшийся контакт.

— Я не хочу этого, — выдавила она, и в её голосе прозвучала настоящая мольба. К нему? К самой себе?

— Хочешь, — поправил он с ледяной, безжалостной уверенностью. Его глаза пылали, в них читалась опасная, хищная радость от её смятения. — И в этом твоя проблема. И твоя сила. Перестань бороться с этим. Прими это. Как ты приняла боль.

Он не стал ждать ответа. Он развернулся и снова ушёл, оставив её одну в