холодом. Но внутри у неё осталось немного тепла от этого короткого, простого разговора.

* * *

Итан

Итан стоял перед огромным зеркалом в своих покоях. Не перед тем, что висело в спальне, а перед другим, старым, в потёртой серебряной раме. Оно когда-то висело в покоях его отца. Он смотрел на своё отражение и не видел себя.

Она смотрела в это же зеркало. Причёсывала волосы. И думала о том, как уничтожить сына. Как «очистить» его. Какое выражение было у её лица? Отрешённое? Решительное? Или испуганное?

Он поднял руку, касаясь стекла кончиками пальцев. Холодная поверхность не давала ответов. Он попытался представить не ярость, не боль, а ту самую «лёгкость», о которой говорил отец. Силу как продолжение себя, а не как отдельную, враждебную сущность. На зеркале, в месте прикосновения, начал расти лёд. Но не острый, колючий. Плавный, извилистый узор, похожий на морозный цветок. Он был хрупким, несовершенным, но красивым. Итан смотрел, как узор расползается по стеклу, и чувствовал не знакомый холод в груди, а странное, забытое чувство — удовлетворение от создания, а не разрушения.

Внезапно узор треснул. Тонкая паутинка трещин поползла от центра. Концентрация была потеряна. Итан отшатнулся, сжав кулаки. Раздался тихий хруст, и зеркало рассыпалось, превратившись в груду мелких серебряных осколков на полу. Он стоял, тяжело дыша, глядя на осколки, в которых теперь отражались тысячи искажённых фрагментов его лица.

— Неудача — часть процесса, — раздался тихий голос с порога.

Он резко обернулся. В дверях стояла Аделаида. Она не спрашивала, можно ли войти. Она просто была там.

— Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.

— Марсель сказал, ты не выходил из покоев всё утро. Я забеспокоилась. — Она вошла, осторожно ступая среди осколков. Её взгляд скользнул по разбитому зеркалу, потом вернулся к нему. — Ты пытался создать, а не разрушить. Уже это — победа.

— Победа? — он горько усмехнулся. — Я разнёс зеркало, которое пережило моего отца.

— Ты создал что-то красивое, прежде чем оно разбилось, — она наклонилась и подняла один из осколков. В нём отражался её глаз. — Иногда нужно разбить старое, чтобы увидеть что-то новое.

Он смотрел, как она перекладывает осколок с ладони на ладонь, и ярость понемногу отступала, сменяясь усталостью.

— Я не знаю, кто я, Аделаида, — тихо признался он. От этих слов стало одновременно больно и легче. — Все эти годы у меня был ответ. Я был Коллекционером. Мстителем. Теперь... Теперь я пустота.

— Нет, — она решительно подошла к нему. — Теперь ты — чистый лист. И у тебя есть выбор. Впервые за долгие века — настоящий выбор. Кем ты хочешь быть?

Он молчал. Ответа у него не было.

— Пойдём, — сказала она, протягивая руку. Не для того, чтобы взять его руку, а как приглашение.

— Куда?

— Просто выйдем. В сад. На один час. Забудь о зеркалах. Забудь о прошлом. Просто... побудь.

Он смотрел на её протянутую руку, потом на её лицо. На глаза, в которых не было ни страха, ни жалости, ни расчета. Была лишь упрямая, непоколебимая вера. Вера в него. В того, кем он мог бы стать. Итан медленно, почти не веря сам себе, положил свою ладонь на её. Её пальцы сомкнулись вокруг его, тёплые и твёрдые.

— Всего на час, — хрипло согласился он.

Этот час растянулся на весь день. Она отвела его в самый дальний угол сада, где каменная стена образовывала слепой карман. Там, в вечной тени, цепляясь корнями за щели между плитами, росли странные цветы. Их лепестки были цвета запекшейся крови, почти черные, а стебли покрыты мелкими, ядовитыми шипами.

— Я их не сажала, — тихо сказала Аделаида, наблюдая за его реакцией. — Они просто выросли.

Итан коснулся холодного, почти металлического лепестка.

— Кровавоцвет, — произнес он, и в его голосе прозвучала незнакомая нота. Нежность? Скорбь? — Их семена поколениями передаются в нашей семье. Говорят, они прорастают только там, где пролилась кровь Сильванов. — Он обернулся к ней, и его серебряные глаза были темнее обычного. — Их посадил мой отец. В ночь моего рождения. В знак того, что жизнь всегда находит способ, даже через кровь и боль.

Он говорил о крови и боли как о чем-то привычном. Как о почве. И в этом была ужасающая правда его мира.

— Они красивы, — сказала она, глядя на мрачные цветы. — Завораживающе мрачно.

— Как и всё в этом роду, — он отпустил лепесток. — Красота, рожденная из проклятия. Наследие, которое нельзя ни принять, ни отвергнуть. Можно только нести.

— Расскажи мне о нём, — неожиданно попросила она. — Об отце. Каким он был?

Итан замер. Секунду, другую. Аделаида уже готова была отступить, решив, что перешла невидимую черту.

— Он смеялся, — тихо начал Итан, глядя куда-то сквозь мрачные лепестки цветов. — Громко. Заразительно. Когда он смеялся, в воздухе звенели хрустальные подвески в зале. — Он замолчал, словно прислушиваясь к эху того давнего смеха. — Он учил меня не бояться своей силы. Говорил, что страх — единственное, что может её по-настоящему исказить.

— А мать? — ещё тише спросила Аделаида, боясь спугнуть хрупкий момент откровенности.

Лицо Итана снова стало каменным.

— Она никогда не смеялась. Даже до всего этого. Она смотрела на нас с отцом и сестрой как на чужаков. Как на прекрасных, но опасных диковинных зверей, которых нельзя выпустить из клетки. — Его пальцы сжались в кулаки. — Иногда мне кажется, она ненавидела нас с самого начала. За нашу свободу. За нашу способность чувствовать то, чего была лишена она.

Внезапно он повернулся к Аделаиде, и в его глазах горела странная смесь ярости и боли.

— Самое ужасное, что я её понимаю. Теперь понимаю. Когда ты обладаешь такой силой, когда чувствуешь так много, это пугает тех, кто не способен на это. И страх рождает ненависть.

Аделаида медленно, давая ему время отпрянуть, положила свою руку на его сжатый кулак.

— Страх можно преодолеть. А ненависть... можно отказаться питать её.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Это не просто, — возразила она. — Это самый трудный выбор. Но он есть. Всегда есть.

Позже, когда они возвращались в замок, их путь лежал через внутренний двор. Там, у колодца, они увидели Лиама, который о чём-то