голос был тихим, но твердым. — Она всегда была моей. Не чужая. Не проклятие. Мое наследие.

— Я знаю, — так же тихо ответила она, ее пальцы легли на пожелтевший пергамент.

— Она украла у меня не просто семью, — продолжил он, глядя на рисунок. — Она украла у меня жизнь. Будущее. Но сейчас... сейчас я впервые понимаю, за что именно я должен мстить. Не за их смерть. За украденные у нас всех жизни. За будущее, которое мы могли бы иметь.

— Что ты будешь делать? — спросила она, поднимаясь и обходя стол.

— Я найду ее, — его серебряные глаза встретились с ее взглядом, и в них не было привычной насмешки или холодности. Была лишь бездна боли и непоколебимая воля. — И я не убью ее. Смерть — это слишком легко. Слишком милосердно. Я верну себе то, что она отняла. Я заставлю ее посмотреть в глаза тому, кого она пыталась уничтожить. Сильвану. Моему отцу, чью память она осквернила. Моей сестре, чью жизнь она отняла. И тому мальчику... — его голос дрогнул, — ...тому мальчику, который мог бы вырасти в правителя, а не в чудовища, которым она меня сделала.

Он сделал шаг к ней, и теперь их разделяли лишь сантиметры.

— Но я не смогу сделать это один. Ее сила... это не магия в привычном понимании. Это сила веры. Фанатизма. Сила, выкованная в ненависти к самой сути того, что я есть. А моя... — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень неуверенности, которую он ей показывал впервые, — моя сила только начинает просыпаться по-настоящему. Я заново учусь ходить.

Аделаида подошла к нему вплотную.

— Ты не один, — сказала она. — Ты дал мне клятву быть моей стеной от любой бури. А я дала клятву быть твоим огнем. Пора начать исполнять эти клятвы.

Она протянула руку, ладонью вверх. Открытый жест. Предложение. Выбор.

Итан посмотрел на ее руку, потом на ее лицо. И медленно, почти нерешительно, положил свою ладонь на ее. Его пальцы были холодными, но в их прикосновении не было прежней ледяной власти. Было доверие. Признание. Благодарность.

* * *

Шли дни, превращаясь в недели. Замок, всегда пребывавший в состоянии напряженного затишья, теперь напоминал улей перед грозой. Призрачное перемирие между Итаном и Аделаидой сменилось странным, молчаливым союзом. Они не обсуждали находку в склепе. Не говорили о матери. Слова были слишком хрупки и опасны для той правды, что висела между ними. Но безмолвие было обманчивым. Аделаида чувствовала, как энергия в замке меняется. Если раньше холод Итана был статичным, вечным, как лёд горной вершины, то теперь он вибрировал. То сжимался, становясь таким острым, что воздух звенел, то отступал, оставляя после себя щемящую усталость. Он учился. Переучивался. И это было мучительно.

Однажды ночью её разбудил грохот. Не яростный, каким бывал раньше, а глухой, полный отчаяния. Звук шёл из его покоев. Аделаида набросила пеньюар и вышла в коридор. У его двери она замерла, прислушиваясь. Из-за дубовых панелей доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание, словно он только что бежал без оглядки. Она уже собиралась уйти, но её рука сама легла на ручку. Дверь была не заперта. Итан стоял посреди комнаты, спиной к ней. Его плечи напряжённо вздымались. Вся комната была усеяна осколками хрустального графина, что обычно стоял на его столе. На стенах и полу змеились причудливые ледяные узоры — не идеальные и симметричные, как прежде, а хаотичные, рваные, будто нарисованные дрожащей рукой.

— Уходи, — его голос прозвучал хрипло. Это была просьба.

— Нет, — тихо сказала Аделаида, закрывая за собой дверь.

Он резко обернулся. Его лицо было бледным, волосы спадали на лоб растрёпанными прядями. В его глазах бушевала буря — ярость, смешанная с беспомощностью.

— Я не могу, — прошипел он, сжимая кулаки. Лёд на полу тут же вздыбился новыми острыми гребнями. — Я пытаюсь... Я помню, как это было. Лёгкость. Тепло. А теперь... теперь это похоже на попытку писать левой рукой, когда ты правша. Моя собственная сила не слушается меня.

— Может, потому что ты пытаешься её заставить, — осторожно сказала она, делая шаг вперёд, минуя осколки. — Раньше ты не заставлял. Ты просто позволял. Потому что это была сила гнева. А теперь...

— А теперь что? — он горько усмехнулся. — Теперь я должен подружиться с ней? Спеть ей колыбельную? Она — часть меня, Аделаида! Та часть, что резала глотки и вырывала сердца! Как мне примирить это с... с этим? — он отчаянным жестом указал на хаотичные ледяные цветы на стене.

— Может, не примирять, — сказала она, останавливаясь в двух шагах от него. Её сердце бешено колотилось, но она не отводила взгляда. — Может, просто принять. И решить, для чего ты будешь использовать её теперь.

Он смотрел на неё, и буря в его глазах понемногу утихала, сменяясь изнурительной усталостью.

— Она приходила ко мне во сне, — тихо сказал он. Он не уточнял, кто. Не нужно было. — Не такая, какой я её помнил в тот день. А раньше. Она пела. У неё был тихий голос. Я забыл эту песню.

Его голос дрогнул. Он отвернулся, но Аделаида увидела, как сжались мышцы его спины под тонкой тканью ночной рубашки. И тогда она сделала то, на что не решилась бы ещё неделю назад. Она закрыла оставшееся между ними расстояние и просто обняла его. Не страстно. Нежно. Прижалась щекой к его спине, ощущая под тонкой тканью напряжённые мускулы и биение сердца.

— Не надо, — его шёпот был полон предупреждения и боли.

— Надо, — так же тихо ответила она, не отпуская. — Ты не должен делать это один.

Он медленно, очень медленно повернулся в её объятиях. Его руки повисли вдоль тела, он не решался прикоснуться к ней в ответ. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его серебряных глазах она увидела того самого потерянного мальчика из бочки.

— Я убью её, Аделаида, — прошептал он. — Когда мы найдём её... я не выдержу. Вся эта ярость... она вернётся. И я убью её.

— Нет, — она положила ладонь ему на щёку. Его кожа была прохладной. — Не убьёшь. Потому что это будет значить, что она победила. Что она смогла сделать из тебя только одно — орудие смерти. А ты уже не тот,