некоторые инструкции моему «дедушке». Он продолжил: «А через сколько контрольно-пропускных пунктов ей будет нужно пройти?» Они ответили: через два.

Пара, казалось, удостоверилась, что в доме Дюрана все в порядке, и направилась к выходу. Но перед этим мужчина вытащил револьвер, и я увидела, как лицо месье Дюрана вытянулось. Он вздохнул и посмотрел себе под ноги. Пистолет был направлен в потолок, было сделано три выстрела, и гестаповцы быстро ушли. Я испытала облегчение, но «дедушка» был зол. Это был не только третий визит за три недели, но и третья серия дыр в потолке.

* * *

Вскоре объявилась еще одна группа гестапо. На этот раз дверь открыла я, включив все свое 14-летнее обаяние. Я отвечала на их вопросы как взволнованный ребенок и болтала без умолку. Я показала им свое мыло и карту мест, где, как я думала, его можно было продать. Они не задержались надолго. Возможно, поняли, что их коллеги уже здесь побывали. А может, им просто надоела моя болтовня.

Теперь, когда я сообщила двум группам гестапо, что собираюсь уходить, мне нужно было держать слово. Как только они уехали, я отправилась в путь на велосипеде, весело помахав на прощание «дедушке». Внутри я не чувствовала радости: это был опасный момент. Позже я узнала, что гестапо арестовало нескольких жителей деревни, и я почувствовала себя в этом виноватой. Они не сделали ничего плохого – немцы арестовали их, чтобы напомнить местным, что могут задержать любого при малейшем подозрении в связях с Сопротивлением.

Вскоре после этого однажды ночью, когда я была одна, без Кати, я нашла радиостанцию недалеко от местной деревни, в разбомбленных конюшнях. Мне нужно было отправить очередное сообщение о передвижениях немецких войск, которым я продала мыло в тот день, а также передать некоторые фрагменты разговоров, которые подслушала. Конюшни находились вдали от фермерского дома на уединенной тропе – как только я ее увидела, тут же вспомнила место укрытия радиостанции.

Большая часть крыши отсутствовала, но здание еще наполовину держалось. Частично уцелели одна или две стены и даже часть окна с одной стороны. Я собрала радиостанцию на твердом щебне и быстро сделала все необходимое. Я как раз начала снова прятать отдельные части устройства среди руин, когда услышала снаружи шум. Двое немецких солдат шли по тропе в мою сторону – к счастью, с другого конца этого полуразрушенного здания. Я быстро перевернула радио крышкой наверх, чтобы они не увидели содержимого.

Вскоре по их спотыкающейся походке стало очевидно, что они явно перебрали с сидром. Мне было интересно, как они сюда попали. Может, заблудились? Или проголодались и надеялись отыскать в конюшнях пару гусиных яиц? Или следили за мной? Как бы то ни было, они наверняка задавались вопросом, что я там делаю.

Когда они подошли к конюшням и увидели меня, я притворилась, что очень напугана – но не тем, что они меня обнаружили.

– Не подходите близко! – крикнула я, отмахиваясь от них и пытаясь прикрыть рот. – Я больна – кажется, у меня скарлатина.

В начале XX века скарлатина была одной из главных причин детской смертности. Даже в то время, без доступа к антибиотикам, ее все еще боялись, и я рассчитывала, что они об этом знали. Пенициллин был лекарством, необходимым для лечения боли в горле и лихорадки, которые сопровождали эту болезнь, и в то время он производился в больших количествах для лечения раненых солдат. Шанс, что девушка вроде меня из маленького городка во Франции получит доступ к пенициллину, был минимален – это, как я надеялась, было достаточной причиной для паники, которую я демонстрировала.

Мне пришло в голову, что мужчины могли видеть, как я продавала мыло чуть раньше в тот же день.

– Я продала все свое мыло и теперь возвращаюсь домой. Я слишком плохо себя чувствую, чтобы ехать дальше, – добавила я, закрывая чемодан. Это радио находилось в совершенно обычном на вид маленьком чемодане – у них не было причин считать, что там есть что-то кроме моих вещей. Также я надеялась, что они думали, будто мыло хранится в конюшнях и именно поэтому я здесь.

Мои мысли метались. Я не паниковала, но определенно была напугана. Не было бы неверно сказать, что я была напугана все время, пока оставалась во Франции, – просто иногда больше, чем обычно. И это как раз был один из таких моментов.

Хотя у меня была готова история о Шамженете и моих «дедушке с бабушкой», в ней не было необходимости. Мужчины были молоды и предоставлены сами себе, и я пришла к выводу, что, выпив такое количество сидра, они захотели немного повеселиться с молодой девушкой. К риску быть секретным агентом добавлялся еще и риск быть женщиной. Но на этот раз это также сработало в мою пользу: они были зациклены на моей половой принадлежности, а не на потенциальной опасности шпионов и диверсантов.

К счастью, они, должно быть, решили, что игра не стоит свеч, развернулись и побрели обратно по тропинке.

11

Арест и допрос в гестапо

В следующий раз после встречи с Катей мы проснулись в уединенной лесистой местности в нескольких километрах от побережья, как раз когда взошло солнце. У меня не было часов, поэтому, как всегда, я ориентировалась по солнцу и звону церковных колоколов: он давал мне подсказки о времени суток. Стоял теплый летний день, и мы, как обычно, обнялись на прощание, запланировав встречу примерно в 30 километрах дальше по побережью в направлении Сен-Ло. Это было обычное расстояние для дневного переезда на велосипеде, но мы обе принимали в расчет риск, что придется двигаться медленнее из-за возросшего количества немецких солдат, с которыми сталкивались в этом районе в предыдущие дни. Как и мы, они знали, что союзники что-то затевают.

Учитывая ситуацию, мы также выбрали запасное место встречи поближе, рядом с еще одной из моих 17 спрятанных радиостанций. Все, что мы замечали в течение дня, потом можно было включить в сообщения, которые я вечером отправляла в Лондон.

Как обычно, Катя ушла первой, чтобы нас не видели вместе. Если по какой-то причине нам понадобилось бы связаться друг с другом, мы условились говорить, что она моя тетя. Когда Катя уехала, я стряхнула с себя листву, прилипшую к одежде и голове, и пригладила волосы, чтобы никто не заподозрил, что я спала на открытом воздухе. Ранним утром я еще раз проверила, что мыло лежит в седельной сумке вместе с вязаньем, – эти вещи всегда следовало иметь при себе, чтобы соответствовать легенде и иметь возможность связаться с Англией. И конечно же, мой ключ Морзе