местоположении площадки Мон-дю-Соль, где я приземлилась три недели назад. Этим местом активно пользовались Поль и его большая команда Сопротивления, и после моего прибытия туда не раз сбрасывали посылки и контейнеры. Ходили слухи, что там также нашли парашюты. Раскрытие площадки само по себе было плохой новостью, но были и другие последствия: если обнаружили зону выброски, это значит, гестапо начнет искать не только то, что там сбрасывали, но и тех, кто там высаживался. Круг возможностей был широким: они могли прочесывать окрестности во все стороны, на значительном расстоянии от самой площадки.

Из сети нам быстро пришла информация, что площадка обнаружена, а гестапо подозревает, что в Шамженете прячутся англичане. Кто-то будто бы слышал там английскую речь. Когда я это узнала, у меня сердце ушло в пятки. Я была уверена, что не говорила по-английски за то короткое время, что провела там, пока не отправилась на поиски радиостанций. Меня почти никто не видел, не считая публичной встречи с моими «бабушкой и дедушкой». И я определенно не произнесла ни слова по-английски, когда на несколько дней вернулась в тот район, готовясь к поездке с Катей. Значит, кто-то мог заметить меня и заподозрить, что я вовсе не 14-летняя внучка-мылоторговка, за которую себя выдавала, и донести в гестапо?

Немцы уже навели справки в Бэ, деревне Поля, которая находилась буквально у нас под боком. Дружественная жандармерия предупредила нас, что гестапо планирует нагрянуть в Шамженете в два часа ночи, поэтому мы в спешке покинули Ла-Руазьер и предварительно сожгли все документы, включая мои заметки о местонахождении 17 радиостанций. Я бросила на них последний взгляд, уверенная, что смогу воссоздать их по памяти, а благодаря моей карте «Мишлен» – достаточно точно определить их местонахождение.

Под покровом темноты Поль и Жорж Багенар с помощью товарищей быстро перевезли все компрометирующее оборудование и документы в другое место, подальше от Шамженете. Машину Поля, под завязку забитую опасным грузом, остановила местная жандармерия неподалеку от его «клиники», но обыскивать не стала. У врача, путешествующего ночью, были на то веские причины, поэтому его не задержали. Да и в целом жандармерия Бэ была довольно дружелюбно настроена по отношению к Сопротивлению.

Когда деревню Шамженете наводнили гестаповцы, там уже не осталось ничего подозрительного. Нашли ли они Ла-Руазьер на окраине и обыскали ли его – я не знаю. В любом случае после этого возвращаться туда было нельзя.

Позже выяснилось: коллаборационистом, который сообщил гестапо об услышанной английской речи, был бакалейщик. Я также слышала, будто один из самолетов потерпел крушение и партизаны пытались переправить выживших членов экипажа на побережье, чтобы вернуть их в Англию на рыболовецкой лодке через Ла-Манш. Правда это или нет – сказать трудно. В то время отделить слухи от вымысла было почти невозможно. На каждой рыболовецкой лодке сидело по два немца, но ходили слухи о судах, которые исчезали вместе со своими немецкими пассажирами – и тех больше никто не видел. А английскую речь, судя по всему, слышали от какого-то американца. Это просто не мог быть британец. Англичане в таких ситуациях действовали молча, просто следуя указаниям партизан. Но американцы, как я думаю, могли задавать вопросы. Их манеры, безусловно, отличались от поведения британцев.

Когда все наши агенты покинули этот район и укрылись в разных местах, Поль вместе с местной сетью Сопротивления стал заниматься перевозкой накопленного оружия из прежнего тайника в более безопасное место. Его спрятали в кормах для скота и вывезли ночью. Как и ожидалось, через несколько дней немцы устроили масштабные обыски по всему региону, пытаясь найти доказательства забросок. Работа, которую члены группы Сопротивления выполняли для британцев, была рискованной и тяжелой, и жители деревень платили за это высокую цену. Я уверена, что решимость Сопротивления временами ослабевала из-за трений с англичанами: разногласия между Полем и Клодом, похоже, никуда не исчезли.

В своих мемуарах Поль отмечал: «[После этих событий в мае] мои отношения с Клодом де Бессаком, который продолжал навязывать мне английскую власть, стали довольно напряженными. Что касается меня, я стоял на своем, как и все лидеры моих групп, чья позиция лишь укрепляла мои убеждения».

* * *

Жизнь на колесах давалась нам с Катей нелегко. Нас никогда не видели вместе в дневное время, но мы старались встречаться ночью каждые два дня в заранее оговоренном месте, обычно в каком-нибудь уединенном уголке. В остальные дни я была одна, так как Катя встречалась с Лиз, чтобы обменяться информацией. Мы спали в лесах, которых в Нормандии предостаточно. Это было начало лета, поэтому, к счастью, мерзли мы довольно редко. Ночью мы передвигались, чтобы оставаться ближе к немецкой армии, – когда они двигались, двигались и мы, а с восходом солнца начинался наш день. Наша жизнь подчинялась ритму солнца и комендантскому часу.

Еды не хватало. Днем, во время перемещений мы собирали все, что могли, а в конце дня делились своими запасами – это был наш единственный прием пищи. Я доверяла готовку Кате. Она носила с собой котелок и что-то, на что его можно было поставить, разводила огонь из веток и палок, которые мы собирали. Мы брали воду из колодца на местной ферме, а затем добавляли ингредиенты в котелок. Немцы, жившие на фермах, часто ели горох, а выброшенные стручки обычно оставляли в картонной коробке у задней части дома – на корм для свиней. Мы набирали воду и варили горсть стручков в качестве основы для нашей похлебки. Отыскать репу было несложно, так что она тоже шла в котелок. Если везло, мы находили грибы или дикий лук, чтобы добавить вкуса.

Я думала, что мне суждено стать вегетарианкой, но однажды ночью Катя объявила, что поймала белку. Эти нахальные маленькие существа сновали повсюду, и Кате удалось подобраться к одной достаточно близко, чтобы оглушить ее палкой. Она выпотрошила ее, а затем закоптила вместе с мехом, хотя шкурка немного подгорела. Мне, как любителю животных, было жалко белку, но должна признать, что она была вкусной. Несколько недель спустя, когда мы стали еще худее из-за постоянной потери веса – к тому времени, как я покинула Францию, я весила всего 5 стоунов 4 фунта (34 килограмма), – мы посетили одну ферму, где жили Катины знакомые по Сопротивлению. Для нас это было безопасное место. Они спросили, не хотим ли мы поесть вместе с ними, и мы сразу согласились: запах готовящейся еды был невероятно соблазнителен.

– Вы раньше ели белку? – спросила женщина.

– О да, – ответили мы обе, к тому времени уже попробовав не одну. Мы с аппетитом набросились на рагу из белки, благодарные за горячую еду и за их готовность поделиться скудными запасами.