class="p1">Позже вечером они признались, что на самом деле это было рагу из крысы. Как выяснилось, крыса на вкус весьма неплоха.

Найти радиостанции без моих заметок оказалось несложно – моя превосходная память не подвела. Мы также без проблем проходили контрольно-пропускные пункты. Подлинность моих документов никогда не вызывала сомнений, и я могла ответить на любые вопросы о своих действиях, а ключ Морзе, спрятанный в пружинах под сиденьем велосипеда, так никто и не нашел. Пока все шло хорошо.

Участники Сопротивления на местах организовали склад оружия в Форе-де-Пай, к северо-востоку от Бэ, и нашли поблизости новое место для забросок. Мы передали координаты в Лондон, чтобы поставки возобновились. Сообщения, которые я отправляла, были краткими, чтобы их не могли перехватить немецкие пеленгаторы. Если они фиксировали сигнал, то методом триангуляции могли узнать район, из которого он шел. Чтобы еще больше сузить область поиска, гестапо приходилось проводить пешие обыски. Поэтому мы передавали сообщения из разных мест, быстро выключали радио, прятали оборудование и покидали район. Местоположение можно было отследить примерно за 20 минут, а затем эту область прочесывали немцы. Оставаться в зоне поисков было плохой идеей.

Передвигаясь на велосипеде, я видела вокруг ужасающие последствия войны. Хотя страну ждали еще почти 80 дней боев между Днем Д и освобождением Парижа, этот период до высадки принес много разрушений как людям, так и ландшафту Нормандии. С начала 1944 года союзники бомбили северное побережье Франции и Бельгии, чтобы оборвать линии связи, нарушить транспортную инфраструктуру и ослабить немецкие позиции перед высадкой. Аналогичные бомбардировки проводились в Германии, чтобы не вызывать подозрений, что для вторжения была выбрана именно Нормандия.

Хотя точечная бомбардировка стратегических автомобильных и железнодорожных узлов усложняла немцам переброску подкреплений к линии фронта, многие цели находились во французских деревнях и городах. Бомбежки не всегда были точными, и власти считали, что этот недостаток можно компенсировать увеличением количества бомб. Сопутствующий ущерб также возникал из-за того, что пилоты летали на больших высотах, чтобы избежать зенитного огня, и сбрасывали бомбы в облаках. Бомбы нельзя было оставлять в самолете, так как это делало бы опасной посадку по возвращении в Англию. Хотя «запасные» бомбы часто использовались для второстепенных целей, некоторые из них сбрасывали в безлюдных районах, но иногда они все равно попадали в дома мирных жителей.

В апреле 1944 года премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль даже выразил обеспокоенность по поводу ущерба, нанесенного мирному населению вдоль северного побережья Франции в ходе подготовки к операции «Оверлорд» (кодовое название операции в День Д). Но это была война. С воздуха нельзя было увидеть то, что я видела на земле, – разрушения, которые были ужасны. Народ Нормандии платил огромную цену за свободу, которой он так отчаянно хотел. Мое присутствие в этих местах также усложняло им жизнь.

* * *

Это стало особенно очевидным, когда я вернулась в дом своих «бабушки с дедушкой», чтобы забрать мыло для продажи в Шамженете. Месье Дюран предупредил меня, что недавно гестаповцы несколько раз обыскивали их фермерский дом. Немцы, очевидно, знали, что в этом районе появилась новая радиочастотная активность, и разыскивали виновника.

В тот день я отправила сообщение, пока немецкого офицера, расквартированного у моих «дедушки и бабушки», не было дома. Примерно через полчаса, уже спрятав оборудование, я находилась в старой полуразрушенной конюшне на заднем дворе и искала место, чтобы получше спрятать некоторые дополнительные детали от радиостанций, которые по моему заказу должны были прибыть с очередной заброской. Внезапно я услышала, как месье Дюран начал с кем-то громко разговаривать, и вернулась в дом, чтобы выяснить, что происходит. У входной двери стояли несколько офицеров гестапо.

Я не стала их избегать, а направилась прямо к своему «дедушке», не обращая внимания на немцев. Я услышала, как мужчины спрашивали, не приходил ли кто-нибудь за гусиными яйцами и где мадам Дюран. Он ответил, что та ушла за покупками.

Месье Дюран сразу представил меня как свою внучку из Парижа. «Я знаю», – быстро ответил один из офицеров. Это означало, что наше публичное приветствие, организованное Полем, было замечено и передано дальше. Один из гестаповцев был мужчиной, другая – женщиной, и оба были чрезмерно любезны, продолжая задавать вопросы:

– Вы хорошо доехали? Когда добрались?

Моя история была хорошо отрепетирована, поэтому у меня не возникло проблем с ответами. Я вела себя дружелюбно и любезно – почти наивно взволнованно, как 14-летняя девочка, которая радуется новой жизни. Когда они попросили мои документы, я с готовностью их показала. Их молча осмотрели и вернули, а затем офицеры вошли в дом, чтобы начать обыск. Разрешения они не спрашивали.

В фермерских домах того времени не было унитазов с подведенной канализацией, только туалеты по типу ночного горшка. Сооружение в этом доме находилось в проходе между спальнями. В то время они были сделаны довольно грубо, но были прочными и, как я выяснила незадолго до того, идеально подходили для тайника. Я научилась разбирать радиостанцию и прятать ее по частям под туалетным сиденьем. Оно плотно прилегало, и ничего не двигалось. Тайник было трудно обнаружить.

Двое офицеров остановились в коридоре прямо возле туалета. Я всегда следила, чтобы он был наполовину заполнен, чтобы было понятно, что им пользуются. Но это, похоже, не уменьшило их интерес.

«Убрать!» – приказали они, указывая на внутренний контейнер. Я послушно выполнила указание и вышла через заднюю дверь, чтобы выбросить содержимое, и промыла контейнер у водяной колонки. Вернувшись, я увидела, что они осматривают конструкцию, ищут петли или другие признаки тайника. К моему огромному (но скрытому) облегчению, они, похоже, не нашли ничего подозрительного и продолжили обыскивать остальную часть дома.

Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: искали ли они женщину? Не поэтому ли они пришли сюда в третий раз за три недели, что заподозрили меня? После войны я узнала, что для экспертов мои сообщения выглядели иначе, чем сообщения мужчины. Женщины часто отправляли сигнал быстрее. Я также использовала новый ключ Морзе, который отличался от стандартных, поэтому не работала запястьем так, как это делали другие. Эти нюансы были очевидны для специалистов, которые прослушивали передачи.

Когда пара гестаповцев вернулась к входной двери, мы с «дедушкой» были снаружи, готовясь к моему отъезду. Он укладывал мыльные шарики в корзину на передней части велосипеда, а я расспрашивала его о маршруте. «Дедушка» повернулся к нашим гостям и спросил, что они могут посоветовать. Умный ход: так моя задача выглядела естественнее в глазах посторонних. «Дедушка» объяснил, что расквартированный на ферме офицер обычно подсказывал мне, где стоит армия, чтобы я могла направиться прямо к ним со своим мылом. Между офицерами гестапо произошла небольшая дискуссия, после чего они дали