нашёл. Отчёт 1730 года — координаты подтвердились. Регент, скорее всего, реально существовал. И оставил преемников.

— И что ты предлагаешь?

— Я должен съездить, проверить на месте.

Я замер с вилкой в руке.

— Ты? В колонии?

— Да. На поезде в Чусовой, а оттуда через телепорт, — наставник говорил спокойно, будто речь шла о поездке на дачу. — У меня там старые связи, найду, кого спросить. Не переживай, я не первый раз.

Я сам в прошлом году четыре месяца мотался по колониям, ловил беглого газлайтера. Знаю, что там творится. Знаю, какие твари там иногда появляются, особенно за внешним кольцом.

— Пётр Христофорович…

— Игорь, — перебил он. — Я всё решил. Ты здесь пока копай, в архивы лазай. Я как доберусь — телеграфирую, что конкретно искать.

Я посмотрел на наставника. В свете кухонной лампы его лицо казалось старше, чем обычно. Морщины у глаз, седина. Но взгляд оставался молодым.

— Ладно, — сказал я. — Но ты будь осторожен.

— Всегда, — усмехнулся он.

Потом ели молча.

Я накладывал себе по второму разу, хотя обычно на ночь старался не наедаться. Но тут не удержался. Картошка таяла во рту, мясо разваливалось на волокна, пропитанное соусом.

Когда один, то всегда перехватываешь на бегу. Бутерброд, яичница, консервы. А тут как в ресторане. Хотя что я себя обманываю? Как в детстве.

Мысль кольнула, и я сразу её загасил.

— Ты где мясо брал? — спросил я, чтобы отвлечься.

— На рынке, — Пётр отхлебнул чай. — Днём сходил после архива. Очереди там мама не горюй. Бабки толкаются, цены кусаются. Но нашёл одного мужика, он из колоний привозит. Дешёвое, но вроде хорошее.

— В колониях всё дешёвое. Жить только там…

— Да, — согласился Пётр. — Жить там поопаснее, чем здесь.

Мы снова замолчали. За окном неспешно проплыл теплоход, было слышно, как на палубе играет музыка.

— На ночном поезде поедешь?

— Да. В одиннадцать.

Я глянул на часы. Половина десятого.

— Может, проводить?

— Сиди. Не маленький.

Дед встал, подошёл к плите, зачем-то поправил крышку на пустой кастрюле. Потом обернулся, полез в карман и достал что-то тёмное, потёртое.

Кисет. Старый, тёмно-коричневый, продавленный. Кожа на углах истёрлась до замши, завязки болтались.

Наставник положил кисет на стол передо мной.

— Это зачем? — спросил я.

— Оставлю тут, ты же не против? Не хочу с собой брать. Боюсь потерять.

Я кивнул, взял кисет в руки. Кожа была тёплой, мягкой, хранившей тепло ладоней Петра. Непроизвольно сжал.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За ужин, — я немного помолчал, — и за доверие.

Пётр хлопнул меня по плечу.

— Ну, я пошёл.

Наставник вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как открывается входная дверь, как она захлопывается. Потом тишина.

Я подошёл к окну.

Внизу стояло такси. Пётр открыл дверцу, бросил чемодан на заднее сиденье, сел сам. Машина тронулась, плавно вырулила на набережную и вскоре скрылась.

Остался один.

Стоял у окна и смотрел на пустую набережную.

Сжал кисет.

И сразу — как бывает только с запахами и старой кожей — меня отбросило назад.

Отцовский кабинет. Всегда полутёмный, всегда пахнущий странно: горькими травами, воском, чем-то смолистым, что он варил по вечерам в колбе на спиртовке. Я никогда не знал, что именно. Он не объяснял, а я не спрашивал. Такой у нас был уговор, негласный, детский.

С кухни доносился голос матери: не слова, просто голос, ровный и тёплый, как само присутствие. Запах пирогов. Мука на руках, на переднике, иногда на щеке: она смахивала её тыльной стороной ладони и не замечала, что размазывает.

Откуда-то сзади — крики. Братья и сёстры. Кажется, снова не поделили что-то: мяч или место у окна, или право первым сесть за стол.

— Перед ужином погуляю, — сказал я.

И вышел.

Море было рядом. На Сахалине оно всегда рядом.

Я шёл вдоль берега. Под ботинками скрипела мокрая галька. В воздухе тянуло водорослями — острым, солёным, живым запахом, который не спутаешь ни с чем. Чайки орали над водой, ныряли, взмывали, не обращая на меня никакого внимания.

Я был частью пейзажа. Мальчишка у моря. Ничего особенного.

За окном закричали чайки.

Я не сразу понял, что это снаружи, а не там, в воспоминаниях.

Река. Набережная. Поздний вечер. Я у себя на кухне.

Разжал руку. Кисет был влажным от ладони.

Посмотрел на часы: одиннадцать.

Потёр глаза и начал убирать со стола. Посуду в раковину, хлеб прикрыл. Привычка не оставлять после себя беспорядка.

Надо спать. Завтра новый день. Новые объяснительные. Новые вызовы. Новая порция проблем, которую наверняка подкинет Пономаренко.

Я уже дотянулся до выключателя, когда резко зазвонил телефон.

Быстро сбежал по лестнице в гараж, где стоял аппарат.

Снял трубку.

— Воронов слушает.

— Игорь Юрьевич, — голос дежурного. Но что-то в нём было не так. Он назвал меня по имени-отчеству. Дежурные так не делают. Дежурные говорят «мастер».

— Слушаю, — повторил я.

— Газлайтер. Центр города. Власовский банк, Садовая двадцать один. Захват заложников.

Я потянулся к куртке — рефлекс. Мозг уже считал: Садовая, пять минут на мотоцикле. Поздно, пробок нет.

— Сколько там наших?

Пауза.

Не секундная, настоящая. Долгая. Такая, во время которой дежурный, который видел всё и не удивлялся ничему, подбирает слова.

— Шесть инквизиторов прибыли первыми. Двое не реагируют на вызов. Сидят в стороне, не отвечают. Трое не могут приблизиться, говорят, ноги не идут. Шестой вошёл внутрь двадцать минут назад.

Я стоял с курткой в руке.

— И?

— Связи с ним нет. Но наблюдатели с улицы говорят… — он замолчал на секунду. — Они говорят, что видят инквизитора в окне второго этажа. Он стоит там и смеётся.

Холодок прошёл по спине. Медленно, отчётливо.

— Что ещё?

— Двое из тех, кто не может приближаться… говорят одно и то же, — дежурный произнёс следующее ровно, без интонации, как будто диктует с листа. — Они говорят, что видят среди заложников мёртвых. Людей, которых знают. Которые погибли. Стоят там, в окнах, и смотрят наружу.

— Игорь Юрьевич, — пауза. Короткая, но такая, что я успел почувствовать её вес. — Один из наших говорит, что видит там Краевского. Другой — Баскова.

Я не ответил.

Краевский погиб полтора года назад. Басков — шесть месяцев.

Оба были моими напарниками.

— Выдвигайтесь немедленно, — сказал дежурный. — Все доступные единицы в радиусе уже оповещены.

Я положил трубку.

Руки сами проверяли экипировку. Револьвер на пояс. Нож — в ножны. Антимагические патроны — на месте, патронташ полный.

Газлайтер, транслирующий чужие смерти. Не помню такой классификации у магов жизни. Я наизусть знал все справочники, выходившие в ордене за последние двадцать лет, но они молчали.

А самое досадное, что