я слышал в рацию, там погибло и было ранено много наших товарищей. Часть группы запрыгнула в украинские окопы, которые были затоплены, и всю ночь просидела там по пояс в воде. Пацанов крыли минометами, птички сбрасывали ВОГи, а оттянуться им оттуда не было никакой возможности. Они перли, и своими телами пробивали дорогу вперед, в частник. А мы продолжали поддерживать их огнем из РПГ и пулеметов.

— Братан, что у тебя с глазами? — обеспокоенно спросил меня Вилли.

— А что с ними?

— Кровь идет. Капилляры полопались. Хватит тебе стрелять.

— Охренеть!

Я чувствовал, что из-за напряжения и постоянной ответственности за группу и позицию со мной происходит что-то неладное. Постоянные обстрелы, невозможность нормально поспать больше двух часов истощили меня, но отпустить контроль я был не способен. Это была ловушка. Я переживал за себя, еще больше я переживал за пацанов и свой авторитет командира. Параллельно я слышал все переговоры о штурмах, крики, мат и непрерывную информацию о потерях. «Как же это выдерживают Гонг и другие командиры?» — спрашивал я себя, понимая, что у них еще больше ответственности. При этом мне некому было рассказать об этом, и я подавлял это в себе…

Одиннадцатого января мы нашли странную дверь, бронированную и наглухо закрытую решеткой. Мы заложили пластид и взорвали ее. За дверью оказалась элитная квартирка, забитая брендовым шмотьем, парфюмерией и зарубежной техникой. На стене висела двухметровая плазма с приставкой, а по полкам были расставлены коробки с кроссовками и стопками сложены вещи и банки с тушенкой.

— Нихера себе! — присвистнул Труе. — Сто процентов, барыга жил!

— Возможно… Если найдем наркоту или алкоголь, сразу отдаем в штаб! — предупредил я всех, испугавшись, что мы не выдержим соблазна. — Я уже три месяца тут, и мне в ДРГ не хочется.

— Хорошо, — согласились со мной пацаны.

Было странно сидеть в этой ВИП-квартире, рассматривать всю эту роскошь, брызгать на свое вонючее тело дорогой парфюм и слышать разрывы снарядов и мин за стеной. Слышать, как где-то идет бой, и кто-то кричит в рацию: «У нас тяжелый триста! Нужна срочно эвакуация!»

Обступившая меня реальность богатой мирной жизни и звуки снаружи были настолько несовместимы между собой, что во мне поднялась волна злости, тут же сменившаяся печалью и болью за себя, пацанов и вообще, черт знает, за что. Эта комната была как мираж, как неосуществимая мечта, к которой каждый из нас стремился прийти к концу контракта. Хотелось остаться в ней навсегда и больше не выходить наружу, где был ужас, лишения и смерть. Каждый из нас мог надеть свои грязные, давно не мытые тела в лучшие одежды, которые мы только могли себе представить. Надеть чистые трусы и белые носки, стоящие больших денег. Свитера и брендовые кроссовки. Напялить на себя все, о чем мы даже не мечтали, но это никак бы нас не защитило. Поверх всего этого дорогого барахла нам бы пришлось надевать броники и каски. Я даже себе представил мысленно эту картину, как мы в шмотках самых модных европейских брендов идем в накат, пугая своим видом и своих, и хохлов. Вещей было так много, что можно было бы одеть и соседние позиции. Мы разобрали самое необходимое: трусы, носки, свитера и подштанники.

— Кроссовки кому-то нужны? «Лакоста» или «Премиаты»? — важно спросил Множитель.

— Да ну нахер, — усмехнулся я горько. — В этих белых кроссовках тебя снайпер просто из принципа убьет.

— Давай мне! — схватил кроссовки Сальник.

— А это я заберу! — потянул руки Вазуза.

В моей голове щелкнул какой-то тумблер. Этот мир роскоши и беззаботной мирной жизни умножился на голоса из рации, где пацанам в открытых окопах приказывали держать позиции под огнем и обстрелом «Градов», и я взорвался:

— Блять! Прекратите эту мародерку! Там за стенками наши пацаны погибают! Их там сейчас в куски рвет! Они там в грязи и воде мерзнут! А мы тут носки, сука, делим и дольчегаббаны! — орал я. — Хватит!

От моей истерики все замерли и странно смотрели на меня, не понимая, можно ли продолжать или нужно остановиться. Повисла неловкая пауза.

— Парижан… Братан… Ты чего? — стал меня успокаивать Множитель. — Мы все понимаем… Но грех не воспользоваться. Вещи-то хорошие.

— Ладно… Просто я устал, — сел я в шикарное, удобное кресло и уставился в пустой экран плазмы. — Делайте, что хотите. Только меня не подставляйте.

От того, что я проорался, и из меня вышла моя дурная энергия, я смог поспать дольше обычного и на утро почувствовал себя намного бодрее и лучше.

18. Изер. 1.6. Новая группа

Я сидел ночью на фишке и пытался вычислить какого-нибудь зазевавшегося хохла в тепловизор, вдруг услышал в переговорах, что со всех позиций собирают толковых бойцов для формирования новой непонятной группы. Всех собирали на школе у Тельника, заместителем которого стал мой знакомый Пикша. Бои, исходя из того, что я слышал, уже шли на границе между Опытным и Бахмутом, что само по себе было знаковым событием для всех. Наши закрепились в крайних домах, находящихся почти сразу за садиком, перед большим пустырем, и судя по переговорам по рации, не могли продвинуться дальше. Перед ними, как и перед нами, простирались поля, перерытые окопами и укрепами хохлов, которые пришлось бы штурмовать в лоб, что привело бы к большим потерям. Отстояв свою фишку, я уже собрался было расслабиться и отдохнуть, как на меня вышел Пикша.

— Изер, брат, нужно чтобы ты в течение пары часов прибыл в штаб, на школу.

— А что случилось? — вырвался у меня вопрос.

— Тут все узнаешь. Давай, собирайся и приходи.

— Хорошо, — ответил я и почувствовал смесь тревоги и интереса.

Я нашел Резона, передал ему суть приказа и пошел собираться. Через час я обычными нашими тропами, без особых происшествий добрался до школы и стал ждать дальнейших указаний.

Пока я сидел в подвале и наблюдал за движухой, которая тут происходила, я успел познакомиться с дядей Валерой Лэдом и посетить импровизированную часовню, которую тут организовали в одной из комнат подвала школы. Комната была чисто убрана и освещена. На стенке висело несколько икон, а справа от входа, прямо на стене, были написаны позывные пацанов, которые погибли во всех операциях разведвзвода седьмого штурмового отряда. Тут же лежал карандаш, которым я решил вписать имена Гурамыча, Чернухана и Братана в этот длинный список позывных. Немного подумав, я дописал к Братану — «футбольный фанат». Закончив дело, я автоматически перекрестился и вышел в большую комнату, где забавного вида мужичок с позывным Федот спорил