училище — вызвали в какой-то Заступинск, я не поехала. Показалась в один театр, в другой… Где-то не подошла внешне — я же не красотка — сама это знаю, где-то надо было переспать — я не смогла. Со всех дел вышла замуж, уехала на Север. Вела народный театр. Один шахтер, молодой парень, как он играл Гамлета… Отыграли премьеру, собрались отметить, зашли в гримерку, а он… — Она отвернулась. — Повесился на батарее парового отопления. На столе записка: «Быть или не быть? Быть и давать стране угля».

Леха наполнил рюмку:

— Налей и мне, — попросила Тома.

Леха налил, поднял рюмку.

— Давай попробуем показаться в Москве. Все-таки есть какие-то знакомства.

— Давай, — безразлично согласилась она.

— Тебе что, все равно, что ли? — разозлился он.

— А тебе?

В раскрытое окно свежестью чистых облаков врывался первый мартовский дождь, сливался с темной рябью канала, смывал с улиц черные, изуродованные мусором снега…

В комнате тяжелый устоявшийся запах табака, пыльная лепнина на потолке, колченогий заваленный бумагами, стол, афиши чужих спектаклей, закрывающие выцветшие обои…

И они, не раздеваясь, на подоконнике — посередине такого противоречивого мира.

…откуда приходит смятение души? Из мутного облака, пролившегося дождем. Из так надоевшего и вдруг замолчавшего телефона, или женщины, что была здесь только сейчас, ушла минуту назад и вот-вот должна вернуться, а ее все нет и нет.

Из так ровно и тщательно уложенного паркета, в котором все же нашлась одна щелочка, и в нее закатился нечаянно сброшенный со стола гривенник и торчит тусклым сиротливым боком. В комнате сумрачно, где-то за окном шумит бульдозер, и эта щель, и гривенник в ней, и почему-то хочется плакать, и все время гаснет сигарета.

Откуда приходит смятение души?

Из пары пустяков.

Стука поезда, за окнами которого в вечернем безмолвии видны белые северные горы, ложка дребезжит о чайный стакан и женщина через три купе от тебя в пустом, зябком плацкартном вагоне, закутавшись в одеяло, смотрит в окно уставшими глазами.

Чистого листа, заправленного в машинку, который так и останется чистым день, два, три, десять, напоминая тебе о скудности и нерастраченности души.

Из алюминиевой клетки с канарейками, что покоятся на плече однорукого солдата Отечественной войны и стоят десять рублей пара.

Откуда приходит смятение души?

Из долгих часов бессонницы, где ты, один на один с собою, совершаешь так много прекрасных дел, так бескорыстно прост и смел, так талантлив кажется завтрашний день. А завтра застает тебя врасплох и обезоруживает действительностью и обычным светом своих красок. Ты ешь яичницу, пьешь горячий кофе на салфеточке и думаешь о другом.

Откуда приходит смятение души?

Из того, что утро вечера мудренее.

Из того, что завтра будет иначе…

Слеза побежала по лицу. Она тронула его за рукав:

— Что ты?

— Не знаю… — Он достал из кармана пальто коньяк. — Допьем.

— Мы много пьем.

— Разве?

Тома подняла рюмку:

— Я не вправе вмешиваться в твою жизнь, но я прошу тебя: успокойся со мной. За это я выпью.

— Хорошо, что мы встретились, Тома…

— «Вот и встретились два одиночества…»

— Что?

— Песенка такая есть. «…развели у дороги костер, а костру разгораться не хочется…»

— Слышал. Грустная песенка.

— Грустная. А как ты оказался на Севере?..

— Почему у вас новый паспорт? — заинтересовалась женщина в строгом костюме.

Она была еще молода, еще хороша собой, но так тщательно и добросовестно пыталась соответствовать занимаемой должности, была до такой степени околдована сводом законов и постановлений, что больше походила на механический циркуляр с непроницаемыми красивыми глазами.

— Потерял я старый по рассеянности. — Леха старался держаться непринужденно.

— По рассеянности или умышленно?

— Это что, допрос?

— Практически… Куда и кем устраиваетесь?

— В «Мосстрой-28». Сварщиком.

— Разведены? Холосты?

— Холост.

— Если разведены — укажите сразу. Узнаем — выпишем.

— Разве это имеет принципиальное значение?

— Безусловно. Если разведены, то при получении постоянной прописки можете снова зарегистрироваться и, таким образом, будет на одного иногороднего больше. А на иногородних у нас лимит. Это понятно?

— Это понятно. А вы не допускаете мысли, что я просто могу предложить руку и сердце иногородней?

Тень человеческого промелькнула на лице женщины.

— Ну, это менее вероятно. — И прежним тоном: — Есть положение, молодой человек, на основании которого я задаю вопросы. Судимы?

Леха отрицательно и убежденно покачал головой.

— Вас пропишут на три месяца и за это время сделают запрос по прежнему месту жительства. Если вы окажетесь судимы — вас выпишут. Это однозначно.

— Судимые не имеют права жить в Москве?

— Разумеется — это столица.

— Следовательно, убивать, грабить, насиловать можно где угодно, только не в Москве. Так, что ли?

— Так, так, молодой человек.

— А что, в столице живет народ особой пробы?

Женщина на секунду задумалась, словно оценивая свою пробу…

Дальше проходной их не пустили.

— По какому вопросу? — спросила вахтерша.

— К главному режиссеру — по вопросу показа.

— Сейчас узнаю, — вахтерша крутанула диск телефона. — Юрий Дмитрич, тут пришли двое по вопросу показа.

На том конце что-то объясняли.

Вахтерша, глядя на Леху, отрицательно качала головой.

— Подождите! — Леха шагнул к вахтерше, вырвал трубку. — А у вас не хватило бы такта спуститься и самому нам все объяснить?

Подержал трубку на весу, бросил на рычаги, повернулся к вахтерше:

— Чувство такта в вашем театре — понятие абстрактное.

Вахтерша пожала плечами:

— Если бы только в нашем.

В следующем театре к ним спустились. Главный был невысок, благообразен и располагал к себе. Тома ему понравилась.

— Я согласен вас посмотреть, — сказал он, закуривая, — готовьте показ.

— К какому числу?

— Не суть важно. Повторяю, это больше для вашего успокоения — свободных ставок все равно нет.

— Какой же тогда смысл? — спросил Леха.

Он уже был «на взводе», и главный почувствовал это.

— Если ваша жена понравится худсовету — мы, может, возьмем ее на договор. Хотя все это маловероятно. Даже с учетом звонка Роман Сергеича… Прописка, я надеюсь, у вас московская?

— Нет, — растерянно ответила Тома.

Главный печально усмехнулся:

— Что же вы, молодые люди?.. Без прописки и разговора быть не может.

Леха натянуто улыбнулся:

— А вы не допускаете, что перед вами вторая Сара Бернар?

— Допускаю. Но и Саре Бернар тоже понадобилась бы прописка.

Главный сделал несколько шагов в сторону лестницы:

— Эти законы придумал не я, ребята. В рамках этих законов я пытаюсь оставаться художником.

Чем прекрасны московские театры? Расположением. Стройной цепочкой протянулись они вдоль улицы Горького, а если иногда отстоят в стороне, то очень незначительно. В перерывах между несостоявшимися показами можно зайти в Дом актера, пообедать или поужинать, посмотреть на живых