— Вероника, — ответила Ева, принимая бокал из рук официанта. — Вы как всегда умеете делать комплименты, звучащие как угроза.

Они чокнулись. Звук стекла был хрупким, как тонкая ложь.

— Что, снова спасаете мир? — спросила Ева с лёгкой иронией.

— Скорее, улучшаем его, — с улыбкой ответила Вероника. — Потенциал человека недооценён. Я хочу, чтобы мы доживали до двухсот лет — красивыми, сильными, разумными.

— Это звучит так, будто вы боитесь умереть, — холодно заметила Ева.

— Я боюсь… остаться прежней, — прошептала Вероника и посмотрела ей в глаза. — А вы?

Прежде чем Ева успела ответить, рядом появился мэр Коул.

— Дамы! Пора перейти к делу. У нас важный разговор, и я хотел бы, чтобы он остался между нами.

Он повёл их наверх, в свой кабинет.

Комната была просторной, но без излишеств. Дубовый письменный стол, кожаные кресла, на стенах — фотографии и грамоты. У окна стояли два чемодана — чёрные, с цифровыми замками и логотипом GenexaTech. Один был слегка приоткрыт. Внутри — металлические колбы в пеноматериале, ампулы, планшеты, кабели. Всё выглядело пугающе стерильно.

— Доктор Беннет, — начала Вероника, — Thera X готов к применению. Это наш самый стабильный образец. Мы добились невероятного — восстановление тканей после разрыва за 11 минут. Функциональное омоложение клеток. Устойчивость к вирусным мутациям. Это больше, чем терапия. Это перерождение.

Ева смотрела на чемодан с внешним равнодушием. Лицо спокойное, почти маска. Но внутри всё дрожало — как будто что-то хрупкое вибрировало под кожей.

— И вы хотите… опробовать это на моих пациентах? — спросила она, сдержанно, но с холодной сталью в голосе.

Вероника не моргнула.

— Доктор Беннет, выбора нет. Этот препарат уже внесён в протокол лечения в хирургии и травматологии. Его коммерческое название —Theraplast Ultra.

— Уже внесён? — брови Евы дрогнули. — Вы даже не ознакомили меня с результатами испытаний. А теперь хотите, чтобы я его одобрила?

— Это просто легальные испытания, — ответила Вероника, сделав шаг ближе. — И мне нужен свежий взгляд. Независимый. А вы… очень умная женщина, Ева. Я ценю вашу работу.

— Раз уж есть испытания — я бы хотела с ними ознакомиться, — твёрдо сказала Ева.

— Нет, — спокойно произнесла Вероника, и в её голосе проскользнуло нечто холодное. — Отчёты могут повлиять на восприятие. А мне нужна объективность. Вы должны видеть пациентов, а не таблицы. Поверьте, это даже более честно.

— Думаю, что хочу, — отрезала Ева.

— К концу месяца, должен быть первый отчёт. И он должен быть внушительным.

— А что с предыдущим препаратом? — Ева прищурилась. — Тем, что улучшает память и мышление.Neurosta B... Вы же сами просили меня провести мониторинг. Я вам предоставила отчёты: подавление иммунитета, массовые пневмонии после курса.

Вероника сделала вид, что не услышала волнения в голосе Евы.

— Но вы же сами сказали, что он замедляет развитие Альцгеймера. Это огромный прорыв.

— Да, — кивнула Ева. — Но по какой цене? Половина пациентов, принимавших его, умерли от осложнений. Их лёгкие не справились. Это не лечение — это замена одной смерти на другую.

— Он помогает при Альцгеймере. Значит, он работает. А значит — продаётся. СейчасNeurosta B— наш самый прибыльный препарат. Продажи бьют рекорды.

— Получается, мы одно лечим, разрушая другое, — прошептала Ева. — Это бизнес, а не медицина.

— Доктор Беннет, — теперь голос Вероники стал ледяным. — Препарат утверждён. Он в протоколе. А вы... вы ничего не можете с этим поделать. Разве что... — она усмехнулась, — баллотируйтесь в сенат. Зарубите законопроект. Проголосуйте против.

Ева медленно выпрямилась. В её взгляде не было страха — только усталость и понимание.

— Один голос не перекричит деньги и власть.

На секунду повисла тишина. Где-то за окном хлопнула дверь машины, слышались смех и всплеск бокалов — праздник продолжался.

А здесь, в этом кабинете, продолжалась война. Тихая, опасная, без громких выстрелов — но с последствиями пострашнее любого вируса.

Ева сжала руки в кулаки.

— Хорошо. Первый отчёт будет в срок. Но если хоть один случай покажет отклонения — я остановлю всё. Вы меня знаете.

— Мы рассчитываем на вашу профессиональность, — мягко сказала Вероника. — А ещё... на ваше молчание.

Они смотрели друг на друга. Две женщины, по разные стороны невидимой черты. Только одна из них ещё верила, что можно что-то изменить.

Мэр Коул всё это время молчал, лишь изредка кивал, будто соглашаясь с обеими. Он уже сделал свой выбор.

— Какая схема?

— Три введения с интервалом в 72 часа. Под постоянным наблюдением. Мы уверены в успехе.

— И если они умрут?

Вероника посмотрела прямо.

— Они не умрут. Но если случится непредвиденное — у нас есть купирующие протоколы. Восстановление тканей начинается в течение часа после введения.

— Это… — Ева провела пальцами по виску, — …это не наука. Это игра в бессмертие.

Вероника сделала шаг ближе. Её голос стал мягким, почти сочувственным:

— А разве ты никогда не хотела вернуться назад? Спасти хотя бы одну жизнь, которую потеряла? Дать второй шанс… себе?

В глазах Евы мелькнуло что-то личное. Боль. Сомнение.

— Я подумаю. Но если хоть один из ваших образцов окажется нестабильным — я подам официальное заявление в медицинский комитет.

— Конечно, — кивнула Вероника. — Мы ведь на одной стороне, не так ли?

Ева ничего не ответила.

Вероника поднялась из кресла, отряхнула подол дорогого пальто и, едва заметно улыбнувшись, направилась к выходу.

— Всего доброго! Мне пора ехать. — И не дожидаясь ответа, мягко прикрыв за собой дверь, исчезла в коридоре.

В кабинете остался только мэр и Ева. Он развалился в кресле, с бокалом виски в руке, и лениво помешивал янтарную жидкость, глядя сквозь неё, будто вглубь собственного бессилия.

Ева стояла на месте, потом подошла к столу, медленно, будто каждый шаг давался с усилием. Положила руки на гладкую поверхность стола, наклонилась чуть вперёд и заглянула ему в глаза:

— Ты всё слышал? Это возмутительно. Разве так должны проводиться испытания? — её голос дрожал от ярости. — Я чувствую себя не врачом, а палачом.

Мэр Коул тяжело вздохнул.

— Ева, дорогая… — он отпил глоток и отставил бокал. — А что мы можем сделать? У них власть. Они… хозяева этой жизни.

— А мы, значит, просто