– Ты был прав. Когда видишь в людях те же слабости, что есть в тебе, становится проще.

Нихрена подобного я не говорил.

– И какие же слабости ты видишь во мне?

– Я уже говорила. – она отводит взгляд и начинает спускаться по лестнице. – Мы оба одиноки. Разница только в том, что я была вынуждена закрыться от мира, а ты делаешь это нарочно.

Ничего не отвечаю. Предпочитаю вообще игнорировать ее слова. Да. Так будет лучше. Просто избегать. Киваю себе и спускаюсь следом за ней, открываю дверь, пропускаю ее вперед. Уоллис заходит в студию, а я пользуясь моментом и беру себя в руки.

Соберись, придурок. Она не сказала тебе ничего нового. Ты сам выбрал это. Выбрал эту жизнь. И что с того, что она первый человек, кто замечает все это дерьмо?

Люди в нашу жизнь приходят не просто так.

Черт. Почему я снова об этом думаю?

Трясу головой, чтобы выбросить все эти мысли. Сейчас есть кое-что поважнее.

Эва замирает на полпути к столу, увидев Стеллу в белье.

– Ты все еще здесь? – беру Эву за руку, веду мимо Стеллы к столу с компьютером.

Уоллис старается не смотреть в сторону Стеллы. А та в свою очередь только и делает, что ухмыляется. Между ними что-то произошло?

– Мне вот интересно. – произносит Стелла таким тоном, что мне уже не нравится начало.

Натянув платье, она поворачивается к нам лицом.

– Почему ты попросил позировать меня, а не свою невесту?

– Потому что, в отличии от тебя, Эва не шатается без дела по офису.

Она фыркает и уходит, взмахнув волосами. Явно считает, что только что вбила клин между нами. Знала бы она, что Эве глубоко насрать на то, с кем я провожу время.

– Зачем ты привел меня сюда? – как-то отстраненно спрашивает Уоллис.

Я подхожу к принтеру и вынимаю снимки, раскладываю их перед ней на столе.

– Что скажешь?

Она внимательно рассматривает каждый.

– Только честно. – прошу я и скрещиваю руки на груди в ожидании вердикта.

Черт. Почему я так нервничаю? Почему стараюсь разглядеть любую смену настроения на ее лице?

Потому что это Эва. Потому что она скопировала потолок гребанной Сикстинской капеллы у себя в гостиной. Потому что она безумно талантлива. И потому что я хочу, чтобы ей нравились мои работы.

– Если честно… – она поднимает на меня свои синие глаза, полные сожаления. – В них ничего нет, Элиот. Они пустые. Красивые, но не цепляют. Понимаешь?

Вздыхаю и опускаюсь на край стола. Так и знал.

– Но может, проблема в Стелле.

– Нет. – тут же возражаю. – Проблема во мне. Я больше не могу снимать. Не как раньше. Думал, это место как-то поможет, но все бесполезно.

Она молчит. А я впервые за долгое время, не могу. Я устал. Чертовски устал.

– Знаешь, несколько лет назад это место было для меня всем. Клод де Шар старший, дедушка Селин и Клода, основатель «Роше», увидел что-то во мне. Привел сюда и попросил показать все, на что я способен. Здесь я работал днями и ночами, спал, ел и снова работал. Фотография была для меня всем. Страстью, которой я горел. Жизнью, к которой стремился.

Поднимаю глаза к Эве. В ее взгляде нет жалости. Только понимание. Это так странно. Произносить вслух то, что до этого было только мыслями в голове. Еще более странно, что я испытываю потребность говорить. Говорить, чтобы она вот так внимательно слушала меня.

– Мсье Клод стал для меня…

Отцом.

– Наставником. Тем, кто всегда верил в меня. – бросаю взгляд по сторонам, словно в этих стенах спрятано решение моей проблемы. – А год назад он скончался.

– Соболезную. – тихо говорит она.

И это слово звучит не как формальность. Она произнесла его так, словно действительно понимает. Словно знает, каково это потерять.

– Не стоит.– слабо улыбаюсь я, уперевшись руками в стол. – Он прожил достойную длинную жизнь и не о чем не жалел. Он научил меня всему, что знал сам. Благодаря ему я достиг всего, чего хотел.

Очень пугающая мысль проносится в моей голове, и я не успеваю сдержать ее.

– Может, это и правда конец. Видимо, нельзя гореть чем-то всю жизнь.

Эва вдруг встает между моих ног и кладет руки мне на плечи.

Я вскидываю голову и смотрю на нее. Так близко. Она сейчас так близко. Настолько, что достаточно лишь немного податься вперед, чтобы коснуться ее губ.

– Не правда. – уверенно произносит она, сжимая мои плечи. – Это не конец. Просто камень на дороге. Ты на мгновение утратил смысл в том, что делаешь. Так бывает. Краски имеют свойство блекнуть со временем. Но это не значит, что нужно все бросать. Ты Элиот Бастьен, черт тебя побери. Фотография – твое призвание. Да, даже не пытайся отрицать. Я видела твои снимки. Они волшебные, Элиот. Ты настоящий художник. И ты справишься. Снова найдешь эту искру, чем бы она ни была.

Открываю рот, чтобы ответить, но замечаю краем глаза, как дверь в студию распахивается.

На пороге появляется Селин.

Мои руки непроизвольно ложатся на бедра Эвы и притягивают ее еще ближе. Она замирает. Чувствую этот сводящий с ума сладкий аромат. Чувствую ее дыхание на своих губах. Чувствую, как в моей груди что-то меняется. Сердце вдруг ускоряется. Но почему?..

– Кто? – шепотом спрашивает Эва.

– Селин. – отстраненно бормочу я.

Синие глаза проникают в мои. Так глубоко, что на мгновение я перестаю соображать. Теплые ладони медленно перемещаются на мою шею. Руками сильнее сжимаю ее бедра. Во взгляде почему-то замечаю мимолетное сомнение. Не успеваю обдумать это, как она делает то, чего я совершенно не ожидаю. Подавшись вперед, Эва Уоллис целует меня. Прижимается ко мне всем своим телом и медленно скользит своими губами по моим. Я замира. От этого бешеного аромата ванили, от сладости ее губ, от жара ее тела. Всего этого так много. Слишком много.

Я отвечаю на поцелуй. Так же медленно. Сдерживаясь. Не давая волю рукам. Не давая себе даже пошевелиться. Потому что желание касаться ее охватывает целиком, накрывает с головой. И вот я уже тону в этом. Тону в мыслях о том, чтобы исследовать каждый уголок ее тела, проникнуть в каждый уголок ее души. Я тону, но в груди отчего-то возникает только больше кислорода. Он проникает в кровь и заставляет сердце ускориться. Заставляет меня вспомнить о том, что оно еще способно биться.

Зря она меня поцеловала.

11

Эва

– Расскажи мне все. –