— Речь идёт не о том, чтобы выкладывать всё, — возразил собеседник. — Речь о том, чтобы не создавать у людей ощущения пустоты. Когда у нас тишина, а у них каждый шаг освещён и раскручен, это работает не в нашу пользу.

— Зато когда у нас тишина, у нас и утечек меньше, — заметил второй представитель КБ.

— И слухов больше, — отрезал первый.

Керимов слушал молча, пока разговор не набрал силу. Спор пошёл предсказуемый, он такие каждый раз слышит в этом кабинете. Такие уж тут люди собираются — хлебом не корми, а поспорить дай. Одни начали говорить о важности политического и психологического эффекта, другие завели речь о рисках разглашения, о цене лишней публичности и о том, что космическая программа не театральная афиша.

Королёв в какой-то момент устало сдвинул бумаги в сторону и проговорил:

— Обе стороны по-своему правы. Полностью распахивать двери и показывать внутрянку нельзя. Но и делать вид, будто ничего не происходит, — тоже ошибка. Если мы работаем на благо страны, то страна должна видеть хотя бы результат этой работы.

Каманин посмотрел на него и нехотя кивнул.

— В разумных пределах, — сказал он. — Ключевые слова именно эти.

Керимов сцепил пальцы и подвёл итог:

— Хорошо. Вопрос о допустимом ослаблении режима секретности и новой подаче информации наверх донесём. Решать это не нам, но аргументы подготовим. С плюсами, минусами и границами допустимого.

Он постучал ногтем по столу и тут же вернул разговор к главной теме.

— С датой мы разобрались, — сказал Керимов. — Что по экипажам?

Сергей Павлович смахнул с рукава невидимую пылинку.

— Кандидаты есть, — проговорил он. — По основному составу и дублёрам мы практически определились. Остаётся проверить ещё несколько нюансов: сработанность, окончательную компоновку, медицину и отдельные технические моменты. После этого можно будет переходить к более предметной работе уже с основным экипажем и дублёрами.

Керимов внимательно посмотрел на него, затем на Каманина, потом на Громова-старшего. Не найдя на их лицах желания возразить, он радостно хлопнул в ладони.

— На этом и решим, — сказал он. — Дату запуска беспилотного аппарата утверждаем. Вопрос по допустимому ослаблению секретности наверх выносим. По экипажам не тянем. Аппарат должен сесть. Если сядет без накладок — после этого назначим дату полёта на Луну.

Он обвёл всех взглядом.

— Всё. Работайте, товарищи.

На этот раз никто не стал спорить. Все и так понимали важность грядущих событий. Если до этого время и так неслось быстро, то сейчас всё должно ускориться вдвое, если не больше. А значит, время на пустую болтовню и сомнения прошло.

* * *

Я вышел из родильного отделения с ощущением, будто у меня гору с плеч сняли.

Катя жива. Ребёнок тоже. И пусть меня к ним по правилам не пустили, но этого было достаточно, чтобы мир перестал шататься под ногами.

Домой я сразу всё же не пошёл, решил прогуляться. После всего произошедшего в голове было тесно от мыслей, и мне необходимо было некоторое время побыть на свежем воздухе, чтобы дать организму прийти в себя.

К тому моменту, когда я всё-таки добрался до квартиры, в окнах уже везде горел свет.

Дом встретил меня непривычной тишиной. Не так я себе представлял возвращение. Сейчас остро ощущалось отсутствие Кати. Не хватало её голоса, шагов, книг на столе, её привычки оставлять кружку где попало.

Я постоял посреди комнаты, не снимая куртки, и вдруг поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Мальчик. У меня родился сын. Вроде и ждали, и готовились, а всё равно не верится.

В ту ночь я почти не спал.

И вовсе не из-за отсутствия сна. Наоборот, вырубиться должен был ещё на пути к кровати. Просто слишком много всего произошло, и мозг упрямо не хотел отпускать меня в страну снов.

Наутро я был в роддоме одним из первых.

Меня, разумеется, никуда дальше приёмного коридора не пустили. И Катю с ребёнком ко мне, конечно, не вывели.

Зато через сестру передали, что ночь прошла спокойно, температура у Кати нормальная, давление держится в пределах, а мальчика продолжают наблюдать особенно внимательно, но состояние у него уже лучше, чем сразу после родов.

Я выдохнул и только тогда понял, что всё это время стоял, будто на докладе у начальства: спина прямая, пальцы в кулак, челюсть сведена.

— Передачу будете оставлять? — спросила сестра.

Я кивнул и передал сумку, которую приготовил с вечера.

С этого момента жизнь распалась на две половины.

В одной половине был роддом. Я приходил туда утром и вечером после тренировок, тащил что-нибудь нужное и вылавливал кого-нибудь из персонала, чтобы услышать пару свежих новостей о состоянии моих.

Во второй половине была подготовка.

Её никто не собирался ставить на паузу из-за того, что у лейтенанта Громова в личной жизни наконец случилось нечто важнее тренажёров. Нас гоняли по-прежнему плотно, а местами даже плотнее. И я, честно говоря, был за это благодарен. Работа не оставляла слишком много места для лишних мыслей, и время не тянулось долго.

Через несколько дней Катю я всё-таки увидел.

Одна из сестёр, видимо сжалившись, кивнула мне на окно бокового коридора и сказала:

— Стойте здесь.

Я и стоял.

Через пару минут в глубине окна показалась Катя. Бледная, похудевшая, в больничном халате, с косынкой, повязанной кое-как. Но она улыбалась.

Она подошла ближе, хотя стекло и расстояние всё равно оставляли между нами целую пропасть. Рядом с ней мелькнула медсестра, что-то сказала, и Катя подняла руку и приложила ладонь к стеклу.

Я повторил тот же жест со своей стороны.

Глупо, наверное.

Но в тот момент это было единственное, что вообще можно было сделать.

Сына мне тогда не показали, но Катя знаками показала, что с ребёнком всё хорошо. Я кивнул. Потом она что-то спросила. Я не услышал, поэтому она повторила медленнее, и я прочёл по губам: «Ты ел?» Я даже рассмеялся.

Вот ведь. Чуть с того света не вернулась, а всё туда же.

Показал ей большой палец. Она покачала головой, будто всё равно не поверила. Потом медсестра тронула её за локоть, и Катя ушла.

Я ещё немного постоял у окна, а потом отправился домой.

Прошло ещё двое суток, я успел войти в привычный режим и уже перестал вспоминать о случившемся, но оно напомнило о себе само.

Ершов нашёл меня сам.

Был уже вечер, когда он появился. Я вышел из корпуса, думая только о том, успею ли заскочить к Кате до отбоя, когда услышал сзади знакомое:

— Товарищ молодой отец.