не просто хорошо. Это было бы чертовски важно. Потому что тогда наше сегодняшнее приключение перестанет быть мутной историей про плохую погоду и превратится в случай, который можно и нужно расследовать.

Но до этого ещё надо было дожить.

Самолёт повёл носом. Я тут же подхватил.

— По тангажу гуляет, — озвучил я.

— Триммируй понемногу. Не сразу.

Я дал поправку. Стало чуть лучше. Совсем чуть-чуть, но в нашей ситуации и это было роскошью.

К полосе мы выходили долго. Нам дали приоритет, а дальше уже всё зависело от того, сумеем ли мы довести машину до земли.

— Земля, борт… посадка с особенностями управления, — снова попытался передать я. На этот раз связь оказалась получше. — Повреждение после столкновения с воздушной помехой. Просим полосу и аварийные службы.

Теперь нас услышали чётче. Ответ пришёл сухой, быстрый, без лишней болтовни.

До полосы оставались считанные минуты, когда самолёт вдруг снова нехорошо качнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы я ощутил, как по позвоночнику прошёл холодок.

— Что ещё? — тут же спросил Гагарин.

— Не знаю… — выдохнул я. — Будто отклик по рулю высоты плавает.

— Хуже?

— Пока нет. Но чище не стало.

Он помолчал долю секунды и принял решение:

— Тогда не тянем. Садимся как есть. Без выравнивания. Почувствуешь, что теряет отклик, — прижми и ставь.

— Принял.

Я уже видел полосу. Серую, мокрую на вид, слишком далёкую и вместе с этим слишком близкую.

На таких заходах время перестаёт ощущаться нормально. Всё делится не на минуты и секунды, а на отдельные действия: убрал, довернул, удержал, сдюжил.

— Чуть правее, — поправил Гагарин.

— Вижу.

— Не спеши.

— Не спешу.

— Держи скорость. Не зажимай.

Полоса пошла навстречу. Я начал посадку. Вёл машину с запасом.

— Сейчас будет касание, — сказал я.

— Работай, — коротко ответил Гагарин.

И в этот момент ручка снова потяжелела.

Резко.

Словно самолёт в последний раз решил проверить, имеем ли мы право сегодня уйти живыми.

* * *

Звёздный городок.

Параллельно с разворачивающимися в небе событиями.

Катя пришла в себя уже под ярким белым светом.

Сначала она даже не поняла, где находится. Всё было слишком резким, чужим, раздробленным на отдельные куски. Лампа над головой. Склонённые лица. Белые рукава. Металлический блеск инструментов где-то сбоку. Запах лекарств, мокрых простыней и чего-то тяжёлого, больничного, от чего внутри сразу поднималась дурнота.

Потом вернулась боль.

Не та, что прежде, которую она ещё пыталась списать на усталость и могла терпеть. Эта была другой. Более глубокой и сильной. Она шла волной от поясницы вперёд, схватывала низ живота так, что Катя не сразу могла вдохнуть, а потом будто ненадолго отпускала, только чтобы через несколько секунд вернуться снова.

— Давление? — быстро спросил кто-то над ней.

— Падает.

— Пульс частый.

— Кровопотеря пока умеренная… нет, стойте… ещё раз смотрим.

— Срок?

— Восьмой месяц.

— Схватки пошли давно?

— По словам её подруги — нет. Началось резко.

Катя хотела спросить про ребёнка, но язык будто стал тяжёлым и неповоротливым. Она только повернула голову, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд.

Поймала женский — сосредоточенный, суровый, но не безразличный.

— Слышите меня? — спросила врач.

Катя кивнула.

— Не разговаривайте пока. Дышите ровнее. Вот так. Ещё.

Легко сказать, а вот сделать сложнее.

Боль накатывала, отпускала, возвращалась снова. Внизу живота тянуло, а спину ломило так, будто тело пыталось разорваться пополам. А самое худшее заключалось в том, что Катя понимала: что-то идёт не так.

Рядом никто не говорил лишнего, не успокаивал, не сюсюкал. Врачи не произносили обычных фраз, которые говорят, когда всё под контролем.

— Сердцебиение? — резко спросил кто-то.

Небольшая пауза показалась Кате вечностью.

— Есть… но слабое.

У неё внутри всё похолодело, и Катя прикрыла глаза на секунду.

Слабое.

Это слово хлестнуло сильнее любой боли.

— Ребёнок?.. — всё-таки выдохнула она, найдя в себе силы.

— Мы делаем всё необходимое, — ответили ей скупо, ничего не объясняя.

Это был самый страшный ответ из возможных. Так не говорят, когда всё хорошо.

Новая волна боли пришла так резко, что Катя невольно вскрикнула и тут же стиснула зубы. Она не хотела тратить на крик ни дыхание, ни силы. Ей вдруг стало кристально ясно: силы ещё понадобятся.

— Молодец, — быстро проговорила та же врач. — Не зажимайтесь. Дышите. Ещё. Вот так.

Катя пыталась.

Но между болью и страхом всё труднее становилось держаться хоть за какую-то ясную мысль. В голове вспыхивали отдельные обрывки. Серёжа. Он должен был вернуться сегодня. Он не знает… Нельзя сейчас… Слишком рано…

— Готовьте, — прозвучало рядом. — Быстрее.

— Кровь вызвали?

— Да.

— Ещё раз послушайте.

— Тонус держится.

Катя не понимала половины слов. Но общий смысл и не нуждался в переводе. Кажется, она поняла, что всё плохо и никто здесь не знает, чем это закончится.

Она попыталась шевельнуть рукой, хотела положить ладонь на живот, будто могла этим как-то защитить сына, удержать его, уговорить не торопиться. Но руку тут же мягко перехватили и уложили обратно.

— Не надо. Берегите силы.

Катя закрыла глаза.

Из-под век всё равно пробивался белый свет. В ушах стояли чужие голоса, звон металла, быстрые шаги, шуршание одежды и собственное сбивчивое дыхание.

— Катерина, слышите меня? — снова донёсся голос врача, уже ближе.

Она с трудом разлепила веки.

— Сейчас нужно будет собраться. Вы меня понимаете?

Она кивнула.

— Хорошо. Очень хорошо. Только не уходите. Слышите? Не уходите.

Катя снова слабо кивнула.

Она хотела быть сильной. Очень хотела. Для себя. Для Серёжи. Для ребёнка.

Но очередная схватка накрыла её с такой силой, что она закричала, а из глаз сами собой брызнули слёзы.

* * *

Марину дальше приёмного коридора не пустили.

Она ждала у стены возле сестринского поста, то сцепляя пальцы в замок, то снова разжимая их. Сесть не получалось. Стоило только опуститься на жёсткую скамью у стены, как тут же хотелось вскочить обратно. Казалось, если замереть хоть на минуту, то тревога навалится вся разом и уже не даст подняться.

Мимо неё то и дело проходили медсёстры. Одна несла металлический лоток, прикрытый белой салфеткой. Другая быстрым шагом свернула вглубь коридора, на ходу поправляя маску. Потом где-то дальше хлопнула дверь, и сразу вслед за этим кто-то позвал ещё кого-то — коротко, без крика, но так, что у Марины внутри всё сжалось.

Она не знала, относилось это к Кате или нет, и от этой неизвестности было только хуже.

Когда в дальнем конце коридора появился Коля, она сначала узнала не его лицо, а шаг. Слишком торопливый для его обычного хода. Муж всегда так ходил, когда нервничал. Он почти влетел в коридор, огляделся и сразу увидел её.

— Мариша!

Она всхлипнула