как и появилась. Но, говоря откровенно, я и не ждал чуда всерьёз. Слишком маловероятен был шанс. Да и Гагарина здесь каждый знает в лицо. Могли бы и прикрыть глаза на отсутствующий пропуск.

Дальше всё снова пошло по накатанной, последовала предполётная суета, короткие вопросы, ответы, подписи. Каждый занимался своим делом, и со стороны всё выглядело ровно так, как и должно выглядеть в нормальной рабочей обстановке.

До машины нас довели тоже без проволочек.

МиГ стоял на положенном месте и выглядел совершенно обычным. Я поискал глазами техников, которых запомнил вчера. Плотного увидел сразу. Он стоял чуть в стороне и о чём-то говорил со своим коллегой. На нас не смотрел. Молодого тоже увидел. Он держался немного позади и старательно делал вид, что при деле, но нервозность из него, как и вчера, рвалась наружу.

Мы подошли ближе. Я направился к своему месту, Гагарин — к своему. Но нас окликнули:

— Товарищи, минуту. Перестановка.

Мы оба обернулись.

Один из сопровождающих, держа в руках бумаги, чуть запыхавшись подошёл ближе и сказал:

— В последний момент изменили порядок. Вперёд садится товарищ Громов. Товарищ Гагарин — назад.

На секунду повисла тишина.

Мы с Гагариным переглянулись.

На его лице впервые за всё утро проявилось не веселье, а замешательство. У меня, думаю, выражение было таким же. Потому что это уже выходило за рамки странностей и начинало неприятно попахивать целенаправленной подставой.

По уму так не делали.

Не сажали вперёд того, кто формально уступает в опыте и статусе во время таких вылетов. Да, объяснение всегда можно придумать: мол, восстановительный вылет, проверка, конкретная задача. Но слишком уж странной эта перестановка выглядела, изменили решение в последний момент.

Гагарин первым нарушил паузу:

— Это ещё зачем?

Сопровождающий пожал плечами.

— Таково указание.

— Чьё? — спросил уже я.

— Мне передали порядок действий. Подробностей не знаю.

Очень удобный ответ. Самый раздражающий из всех возможных.

Мы с Гагариным снова переглянулись. Теперь уже без слов поняли друг друга. Это было ненормально. И он это тоже понял. Не только я. Но спорить прямо здесь, у машины, за минуту до вылета — бессмысленно.

— Ладно, — коротко сказал Гагарин. — Работаем.

По этой короткой фразе я понял, что он тоже напрягся. Тон у него изменился, да и хорошее настроение испарилось, не оставив и следа.

Я полез в переднюю кабину.

Но, несмотря на все странности, такое положение дел меня устраивало более чем. Переднее место — это не только больше ответственности, но и больше контроля. Если начнётся дрянь, я увижу её первым, потому что знаю, чего ожидать. И лучше уж так, чем сидеть сзади и понимать, что что-то идёт не так, но реагировать на полсекунды позже.

Устроились. Пошла обычная рутина: ремни, проверка связи, приборов и прочее, что положено проделать перед вылетом.

Голос в наушниках прозвучал сухо, с характерной хрипотцой:

— Борт, как слышите?

— Слышу хорошо, — ответил я.

Из задней кабины сразу отозвался Гагарин:

— Задняя слышит нормально.

Проверили управление. Самолёт ответил как положено. Рули ходили, усилия нормальные, никаких проблем.

Руление прошло штатно. Я вёл машину по полосе, слушал команды, отвечал коротко и по делу. Снаружи висела противная морось, небо выглядело тяжёлым, серым и неприветливым. Вздохнув, я сосредоточился на работе.

На исполнительном мы недолго задержались.

Наконец дали разрешение, и я вывел самолёт, добавил тягу. МиГ побежал по полосе. Всё знакомо и привычно: нарастающий гул, лёгкая дрожь, давление в спину, потом я ощутил знакомый миг, когда машина отрывается от земли и ты уже летишь в воздухе.

Набор высоты шёл ровно.

— Шасси убрал, — доложил я.

— Принял, — спокойно отозвался Гагарин. — Держи аккуратнее. Справа поджимает.

— Вижу.

Первые минуты прошли нормально.

Мы шли по заданию, держали курс, вошли в облачность, вышли из неё, снова вошли. Видимость была рваная, неприятная, но работать можно.

Я был спокоен, но до расслабленности было далеко. В голове то и дело вспыхивала мысль, что, если всё это действительно подстроено, то ударят не там, где это видно на земле, а там, где любой сбой можно потом списать на погоду, ошибку пилотирования, совпадение или несчастный случай.

— Как самочувствие? — вдруг спросил Гагарин.

— Всё в порядке, — отозвался я.

— Это радует.

Я помолчал и спросил:

— У тебя как?

— Отлично, — ответил Юра. Кажется, он вернул прежнее настроение, успокоился и отошёл от замешательства, которое появилось после внезапной рокировки.

Мы продолжили лететь. Я зорко отслеживал обстановку, но и никаких видимых проблем на горизонте не замечал. Нас подбрасывало, но терпимо. Самолёт слушался отлично.

А потом внутри неприятно заворочалась интуиция. Появилось какое-то смутное ощущение опасности.

Машина едва заметно, почти неуловимо, дёрнулась не так, как должна была. Болтанка тут была ни при чём, и мои движения тоже не стали тому причиной. Ощущения были такими, будто кто-то коротко ткнул нас в бок извне.

Я сильнее сжал ручку, но не стал сразу ничего делать, не к чему спешить. Нужно сначала понять, что случилось, а потом уже действовать. Потому что, если это просто турбулентность, лишнее движение только раскачает машину, а если нет — тогда поспешность тем более опасна.

— Почувствовал? — спросил сзади Гагарин.

— Было что-то.

— Болтанка?

— Не похоже.

Он выдержал паузу в секунду.

— Следи.

— Слежу.

Мы прошли ещё немного. Я уже не столько вёл, сколько ждал развития событий, пытался определить характер проблемы.

Внезапно впереди слева, в рваном просвете между облачными клочьями, что-то мелькнуло.

Я прищурился. На самолёт не похоже. На птицу — тоже. Это было что-то светлое, округлое, с длинным хвостом или стропой, а под ним виднелось нечто тёмное.

Увидел я это слишком поздно для спокойного манёвра, но и слишком рано для удара. Мерзкое расстояние. Не люблю такое. До столкновения ещё хватает времени понять опасность, но его уже не хватает, чтобы её с лёгкостью обойти.

Наконец я разглядел, что это. Шар. Какой-то чёртов шар с подвесом.

Метеозонд? Какого хрена он здесь делает? Случайно занесло или нет? Мысли пронеслись за секунду и пропали. Думать об этом сейчас было не к месту.

Шар висел чуть выше и левее по курсу. Если идти прямо, столкновение почти неизбежно. Если рвануть резко, то в такой облачности и на таком расстоянии можно сорвать самолёт в режим, из которого потом уже не вытащим.

— Помеха впереди! — рявкнул я. — Слева!

— Вижу! — сразу отозвался Гагарин. — Вниз и вправо! Резко, но без срыва!

Я начал действовать. Резко — значит быстро изменить траекторию. Без срыва означало не драть нос, не рвать ручку и не валить самолёт через край, после которого поток сорвётся с