Гагарин предложил пойти в столовую вместе. Я не отказался. Наоборот, сейчас лучше было не исчезать и не вести себя так, будто у меня свои отдельные дела. За ужином он говорил мало. Видно, сам чувствовал, что обстановка какая-то скомканная.

Уже на выходе он вдруг спросил:

— Это из-за погоды?

Я сделал вид, что не сразу понял.

— Что именно?

— Ты с самого приезда на взводе. Погода тебе не нравится?

Вот ведь чёрт. Слишком наблюдательный.

— Не люблю, когда окно маленькое, а все делают вид, что это мелочь, — отчасти признался я. И ведь это даже не было ложью.

Он кивнул.

— Справедливо. Но и отменять из-за каждой серой тучи никто ничего не будет. Так что расслабься. Не думал, что ты такой… перестраховщик.

Гагарин легонько похлопал меня по плечу, улыбнулся и вышел из столовой. Я проводил его взглядом и вздохнул. Эх, если бы всё дело было в моих надуманных переживаниях… было бы неплохо.

Но сам-то я знаю, что времени у меня осталось совсем мало. И действовать придётся так, чтобы не подставиться под начальственный окрик и при этом всё-таки успеть влезть туда, куда мне лезть вроде бы не положено.

А значит, утром первым делом мне придётся добиться возможности подобраться как можно ближе к машине.

Утром нас подняли рано.

Сон, если честно, был дрянной. Не то чтобы я вообще не спал, но толку от такого сна немного. Голова тяжёлая, мысли ворочаются с трудом, как огромные валуны, и внутри с самого пробуждения липкое ощущение, что сегодня что-то пойдёт не так, а ты ещё даже не знаешь, с какого именно края начнёт трещать. Хотя вру, я знаю, что пойдёт не так и где будет трещать.

Гагарин, судя по виду, тоже отдохнул не лучшим образом, но держался, как обычно, собранно. Только под глазами тени обозначились чуть сильнее, чем вчера.

После короткого завтрака нас развели по разным участкам подготовки. Сначала — общий инструктаж. Затем — уточнение по метео и зоне. И, как вишенка на торте, — ожидание, которое в подобных местах всегда съедает больше нервов, чем любая работа.

Метеосводку я слушал особенно внимательно. Предрекали низкую облачность, местами ухудшение видимости. Ничего критичного. Я в такую погоду летал ни раз и не два.

Докладчик говорил без желания что-либо приукрасить. Это само по себе было неплохо. Гораздо хуже, когда человек начинает бодриться там, где бодриться не с чего. Но меня сейчас интересовали не столько сами слова, сколько реакция тех, кто сидел вокруг. Но и тут меня ждал облом. Все выглядели… нормально.

После разбора я всё же дождался момента и обратился к офицеру, который вёл метеочасть.

— Товарищ майор, разрешите вопрос?

— Задавайте.

— По нижней кромке тенденция какая? На улучшение или болтать будет?

Он поднял на меня глаза.

— По предварительным данным — болтать будет. Резкого провала не ожидаем, но и хорошего окна не обещаю.

— Благодарю.

После этого нас снова повели ждать. И вот здесь началось то, что я ненавижу больше всего: формально ты при деле, а фактически — хрен там. Сидишь, пьёшь уже второй чай, от которого в животе пусто, а во рту кисло, и сделать ничего нельзя — таков уклад.

К обеду я наконец понял, где можно попробовать зайти так, чтобы приблизиться к машине.

Когда нас повели на предполётный участок, я сделал то, что в моей ситуации выглядело вполне естественно: начал задавать вопросы о порядке подготовки слушателей-космонавтов к восстановительным вылетам.

И это сработало.

Один из местных капитанов, отвечавший за сопровождение по лётной линии, сначала отмахивался, говорил односложно, но потом всё же начал объяснять подробнее. Видимо, решил, что проще ответить, чем терпеть рядом настырного лейтенанта, который всё равно не отстанет.

Из его слов я понял, что машина ещё проходит обычный предполётный цикл, а окончательное подтверждение готовности будет ближе к вылету. А ещё часть технического состава работала с ней с ночи. И, что особенно интересно, вечером что-то перепроверяли повторно.

Услышав это, я остановился у стола с разложенными листами и будто между прочим спросил:

— Что-то нашли?

Капитан посмотрел на меня с лёгким раздражением.

— Кто?

— Техники.

— А вам зачем?

— Для общего понимания. Если машину ночью гоняли повторно, значит, был повод.

Он поколебался секунду, потом ответил:

— Повода не было, был порядок. После уточнения по одной позиции решили перепроверить. Всё.

— По какой позиции?

Теперь он посмотрел уже жёстче.

— Товарищ Громов, вы сейчас зачем это спрашиваете?

Пришлось тут же отступить на шаг и обезоруживающе улыбнуться:

— Природное любопытство, товарищ капитан. Прошу прощения за назойливость.

Он ещё секунду сверлил меня взглядом, потом всё-таки смягчился.

— По конкретике — не ваше дело. Вам нужно знать лишь то, что по итогу машина допущена. Этого достаточно.

Я кивнул и отошёл. Формально он прав. По сути — ни черта. Где-то здесь был шероховатый участок, который решили не раздувать. Вопрос только — где?

Гагарин нашёл меня минут через десять. Подошёл с таким видом, будто просто случайно оказался рядом, хотя я уже понял: он за мной приглядывает.

— Опять копаешь? — спросил он негромко.

— Разбираюсь.

— В чём именно?

— В том, почему нас сюда дёрнули именно сейчас.

— Потому что приказали.

— Это не ответ.

— А другого может и не быть.

Я промолчал.

Он посмотрел по сторонам, убедился, что рядом никого нет, и сказал уже тише:

— Серёжа, я понимаю, что тебе здесь не по себе. Мне, признаться, тоже эта спешка не нравится. Но если ты сейчас начнёшь слишком явно лезть в техническую часть, тебя быстро осадят. И тогда ты можешь потерять куда больше.

— Я это понимаю, — ответил я, а мысленно добавил, что если не буду лезть, то мы оба потеряем жизнь.

Он мне не поверил. Я это по взгляду понял.

— Ты чего на самом деле боишься? — спросил он у меня после недолгой паузы, во время которой он пытался понять по моему лицу причину моего поведения.

— Того, что всё складывается слишком неудачно сразу по нескольким пунктам, а все делают вид, будто это обычная рутина.

Он медленно кивнул.

— Такое бывает.

— И иногда заканчивается плохо.

— Иногда — да.

Я посмотрел на него и вдруг подумал, что, если бы он знал всю картину целиком, сам бы первым поднял на уши половину Чкаловского.

Больше мы с ним не говорили на эту тему. Уж не знаю, что он подумал обо мне, возможно, его мнение обо мне слегка переменилось и не в лучшую сторону. Но отступить я не мог.

Тогда я предпринял ещё одну попытку, которая была