крепкий и горячий. С таким чаем хорошо сидеть после тяжёлого дня и молчать. Чем мы сначала и занимались.

Остановились у стены одного из корпусов, где было не так ветрено, и сели на лавку. Я держал кружку двумя руками, потому что так было теплее.

После затянувшейся паузы Гагарин неожиданно спросил:

— Как Катя?

Я повернул к нему голову. Честно говоря, удивил. Даже не знал, что он в курсе, как зовут мою жену. Спросил он это без дежурной вежливости, не для галочки. Если бы было так, то мог спросить просто: «Как семья?» или «Как дома?» Но нет, вопрос прозвучал так, будто ему и правда важно было услышать ответ.

— Срок близко, переживает. В остальном всё хорошо. Спасибо, что поинтересовались, Юрий Алексеевич, — сказал я.

— Когда ждёте?

Я назвал примерное время.

Он кивнул и некоторое время молчал, глядя в кружку.

— Знаешь, — снова заговорил он, — давай без этого.

— Без чего? — не понял я.

— Без «Юрий Алексеевич», «товарищ полковник» и прочего, — он чуть поморщился. — Мы с тобой не на трибуне и не в штабе. Одно дело же делаем.

Я хмыкнул.

— Ладно. Если ты сам предлагаешь.

— Предлагаю, — сказал он. Потом усмехнулся. — А то я уже начинаю чувствовать себя собственным памятником. Все эти бесконечные поездки по всей стране, да и не только. Носятся со мной, как с хрустальной вазой. А я просто летать хочу.

Я кивнул.

— Понимаю.

Он снова отпил чаю и продолжил:

— Признаюсь, я ведь боялся, что меня и в этот раз не допустят. Не захотят рисковать символом, как они постоянно говорят. Мне напрямую не говорили, находили другие причины. Но… — он хитро прищурился, подался ко мне и понизил голос, — мне передавали, что действительно говорят за закрытыми дверями обо мне. Судачат, будто я и форму растерял, и желание.

Я усмехнулся.

— Что-то я не заметил ни того, ни другого.

— Ну да, — сказал он и улыбнулся. — Желания у меня даже больше, чем прежде.

Гагарин замолчал и посмотрел на звёздное небо. Улыбка его померкла, и лицо стало более задумчивым. А потом он снова заговорил, но выбрал совершенно неожиданную тему:

— Если так посмотреть, плохие мы мужья, Серёжа.

Сказано это было без жалобы и даже без особой горечи. Просто озвучил факт, до которого человек дошёл не вчера, но вслух сказать решился только сейчас.

Я посмотрел на него внимательнее и внутренне согласился почти сразу.

Да, плохие.

И не потому, что не любим своих женщин. Наоборот. Любим. Просто профессия у нас такая. Разъезды, тренировки, выезды, постоянное ожидание, постоянный риск. В прошлой жизни всё было примерно так же. Жена и дочь видели меня урывками. Я всё время был где-то между службой, командировками и какими-то задачами, которые в тот момент казались важнее всего на свете. А потом и вовсе погиб.

Только там, в будущем, всё же было иначе. Мир жил в другом ритме. Люди говорили иначе. Да и сама профессия, при всей опасности, уже не была такой неизвестной и новой, как сейчас.

А Гагарин меж тем продолжал, словно развивал мои же мысли вслух.

— Мы сами к этому привыкаем. К риску, к разъездам, к тому, что сегодня ты здесь, завтра в другом конце страны, а послезавтра ещё чёрт знает где. Верим, конечно, что вернёмся, что всё будет нормально. Что полёт получится, работа получится и дома нас потом встретят как положено. Но если по-честному… — он на секунду задумался, подбирая слова, — если по-честному, мы внутри давно уже эту возможность приняли.

Он постучал пальцем по кружке.

— Что можем не вернуться.

Я промолчал. В такие моменты перебивать человека — последнее дело. А ему явно хотелось выговориться, озвучить то, что накипело.

— Мы к этому привыкли, — повторил он уже тише. — Идём зачастую в один конец, а сами надеемся, что обойдётся, что вытянем, что техника не подведёт, что мы сами не подведём. А вот что в этот момент творится у близких, думаем уже задним числом. Или вовсе не думаем. Нет, не так… — он качнул головой. — Мы понимаем, конечно, что они переживают. Не дураки же. Но всё равно делаем. Всё равно идём. Потому что идея, работа, амбиции и долг каждый раз перевешивают.

Он усмехнулся без веселья и посмотрел на меня в упор.

— Эгоисты мы, Серёжа. Большие эгоисты.

Я взял паузу, чтобы ответить, глянул мельком на Юрия Алексеевича. Он сидел спокойно, чуть сутулясь от усталости, с кружкой в ладонях, и в этот момент меньше всего походил на легенду из учебника.

Рядом сидел не символ целой большой страны, не памятник, не «первый космонавт Земли», а нормальный живой мужик со своими убеждениями, устремлениями, страхами, переживаниями.

Который устал так же, как и я. Который скучал по своим. Который понимал цену профессии без всякой романтики. Который мог спокойно признать собственный эгоизм и всё равно не пожалеть о выбранной дороге.

Поэтому я согласно кивнул.

— Есть такое.

Отхлебнул чаю, посмотрел в темноту перед нами и добавил:

— Но без этого не было бы ничего.

Гагарин чуть приподнял брови, будто предлагая продолжить. И я продолжил:

— Если бы каждый раз мы сидели дома только потому, что всем так спокойнее, человечество бы далеко не ушло. Да и нельзя, наверное, решать за другого человека, какой выбор ему делать. Наши жёны понимают, с кем жизнь связывают. Может, не до конца. Да и никто это до конца не поймёт, пока сам не проживёт. Но всё равно понимают.

Я отхлебнул чаю. Он уже начал остывать, но всё ещё был тёплым.

— И потом, — сказал я, — жизнь и без того умеет складываться по-разному. У работяги на заводе, у учителя, у продавца. Риск везде свой. Просто у нас он вылезает на поверхность ярче и громче.

Гагарин слушал внимательно, без вежливого выражения на лице, с которым люди часто выжидают, когда собеседник договорит, чтобы самому вернуться к своей мысли. Нет, он именно слушал. Потом кивнул, когда я закончил.

— С этим спорить не буду. Да и если бы можно было всё повернуть назад… — он чуть пожал плечами. — Я бы всё равно сделал то же самое.

В это я поверил сразу. В этом мы с ним похожи. Я вот делаю сейчас то же, что и делал в прошлой, хоть и получил второй шанс.

— Просто иногда накатывает, — продолжил он тише. — Когда долго своих не видишь.

Я снова кивнул. Это тоже было понятно без пояснений.

— Да и вообще, — добавил он после паузы, — что-то тревожно мне в последнее время. Будто ждёшь чего-то, а