насколько она цепкая и как ведёт себя при работе.

Королёв посмотрел на меня внимательно, потом коротко кивнул:

— Верно. Записывайте.

Я чуть выдохнул.

Постепенно начали проступать и роли, которые нам предстояло осваивать. Хотя в открытую это пока называли не распределением мест, а предварительным функциональным делением.

Командир — Гагарин. Это не обсуждалось.

Один человек остаётся на орбите, держит ЛОК, ведёт подготовку к стыковке и возвращению. По этой части естественным образом всё сходилось на Волынове.

Двое — вниз. То есть Гагарин и я.

Керимов дослушал всех до конца и проговорил:

— На этом первая часть разговора закончена.

А вот для меня, похоже, будет продолжение, потому что, когда люди начали собираться на выход, переглядываться и собирать свои записи, Керимов вдруг поднял взгляд от стола и сказал:

— Товарищ Громов, а вы задержитесь.

Я кивнул и опустился на место.

Когда за последним человеком закрылась дверь, в помещении сразу стало заметно просторнее и тише.

Я сидел прямо, положив фуражку на колени, и ждал. Старался не гадать, что меня ждёт дальше. После всех последних месяцев я уже успел убедиться, что реальность обычно оказывается не совсем такой, какой её представляешь.

Керимов не торопился. Собрал несколько листов в ровную стопку, отложил в сторону, потом посмотрел на меня.

— Ну что, товарищ Громов, — сказал он. — Догадываетесь, зачем вы остались здесь?

Вопрос был вроде бы простой, но отвечать на него сходу не хотелось. Потому что можно было сказать «так точно» — и это прозвучало бы дежурно. Можно было начать рассуждать о том о сём — и это уже отдавало бы лишней эмоциональностью.

Поэтому я выбрал середину.

— Понимаю, что работы станет больше, — ответил я. — И что спрос теперь будет другой. А о причинах, по которым я остался здесь, не догадываюсь.

Керимов чуть приподнял брови.

— Правдиво, — заметил он. — Хотя, признаться, я ожидал от вас чего-то более смелого и самоуверенного.

Я пожал плечами. А что тут скажешь? Ответил, как есть.

Уголок рта Керимова дрогнул в улыбке. Каманин коротко хмыкнул, а отец, сидевший чуть в стороне, отвёл взгляд, но я понял, что он с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.

— Ладно, — сказал Керимов. — Перейдём к формальностям.

Он кивнул кому-то у двери. Та почти сразу приоткрылась, и секретарь внесла небольшую бархатную коробочку и ещё одну папку. Положила всё перед ним и без лишних слов вышла.

Керимов открыл папку, пробежал глазами по тексту и заговорил официальным тоном, каким читают документы, где каждое слово выверено до идеала:

— За мужество, самообладание и грамотные действия, проявленные в нештатной ситуации во время выполнения специального лётного задания, за спасение экипажа и сохранение самолёта… — он поднял на меня глаза, будто проверяя, слышу ли я вообще хоть что-то, кроме собственного сердцебиения, — наградить лейтенанта Громова Сергея Васильевича орденом Красной Звезды.

На последних словах он раскрыл коробочку.

Я смотрел на орден и какое-то время не мог сообразить, что именно меня зацепило сильнее: сама награда или то, что это была вторая Красная Звезда.

— Отдельно замечу, — уже не по бумаге, а от себя добавил Керимов, — что на награждении настаивал товарищ Гагарин. Причём в достаточно недвусмысленных выражениях.

Каманин поддержал:

— Он настаивает, что без вас, товарищ Громов, вы бы не сели. А если бы и сели, то совсем не так благополучно.

Я медленно выдохнул. Не ожидал.

— Благодарю, товарищ генерал-полковник, — сказал я. К счастью, голос не подвёл и мне удалось проговорить всё без волнения.

— Поблагодаришь как следует делом, — отрезал Каманин.

Керимов встал.

Я тоже поднялся, и только теперь понял, что ладони у меня слегка вспотели. Вот ведь. После аварийной посадки не трясло, а тут на тебе.

Он подошёл ко мне сам. Не спеша. Вынул орден из коробочки, и я почувствовал, как он цепляет награду к кителю рядом с первой Красной Звездой.

— Поздравляю, — сказал Керимов, отступая на шаг.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я на автомате.

— Пока ещё служишь в прежнем звании, — заметил он. — Но это мы тоже сейчас исправим.

Он вернулся к столу, взял второй документ и раскрыл его.

— Приказом… — начал он, и дальше уже пошёл текст, который я слышал как будто сквозь воду.

Смысл, впрочем, дошёл сразу. Мне присваивали звание капитана раньше срока, в порядке исключения. Мол, негоже лейтенанту на Луну лететь. Не по статусу это.

И на этот раз мне потребовалась не одна секунда, чтобы переварить всё. Одно дело — ждать большой перемены. Другое — получить её вот так, почти пакетом: основной экипаж, вторая Красная Звезда и капитан.

Если бы кто-то ещё год назад, да что там — даже полгода назад, попробовал мне это вслух предсказать, я бы, наверное, сам покрутил пальцем у виска.

— Возражения будут? — сухо спросил Керимов, дочитав.

Это он, конечно, не всерьёз. Просто настроение у него, видимо, сегодня было шутливое.

— Никак нет, — ответил я.

— И правильно, — сказал он. — Возражения здесь всё равно не принимаются.

Отец на этом моменте всё-таки не удержался и коротко усмехнулся в сторону.

Королёв, до того молчавший, поднялся со своего места. Подошёл ближе, окинул меня внимательным взглядом — с ног до головы, как будто не только форму оценивал, но и всё то, что за ней теперь стояло.

— Ну что, капитан, — сказал он негромко. — Теперь у тебя и звание подходящее. Осталось только соответствовать.

— Постараюсь, Сергей Павлович.

Он качнул головой.

— Не постараешься. Будешь соответствовать. Иначе зачем мы тут все вообще время тратим?

Я только кивнул в ответ, потому что, если бы попробовал сейчас выдать что-то другое, могло бы получиться уже не по уставу.

Керимов между тем снова сел и сказал будничным тоном, будто только что не произошло что-то из ряда вон:

— Всё. На сегодня свободны. График получите отдельно.

На этом разговор закончился. Я взял фуражку, кивнул всем по очереди и вышел в коридор.

Я дошёл до окна и остановился.

За стеклом жила своей обычной жизнью Москва. Машины, люди, троллейбус на повороте, какая-то женщина в светлом плаще, двое военных у входа, мокрый асфальт. Обычный день. Обычный город.

Я стоял и смотрел вниз, пока рядом не остановился отец.

Некоторое время мы молчали.

— Ну? — спросил он наконец.

— Пока ещё пытаюсь понять, — честно ответил я.

— И что понял?

Я усмехнулся.

— Что ты не зря велел все награды надеть.

— Конечно не зря, — хмыкнул он. — Такое надо встречать при полном параде. Чтобы потом не жалеть.

Мы снова помолчали.

Потом он сказал уже серьёзнее:

— Ты молодец, Сергей. Правда. Но вот теперь начнётся самое поганое.

— Почему поганое?

— Потому