class="p1">Я не помнила, как выскочила из квартиры, я просто прижимала к себе его кружку с этим неказистым лягушонком, и мне казалось, если бы я вовремя себя не дёрнула, я бы пролетела и дальше, наплевав на свою машину, которая стояла на парковке, но я одумалась в последний момент и прыгнув в тачку, завела её, по стеклу сразу проехались, противно дребезжа, дворники.

Я туго сглотнула и поставила кружку на пассажирское сиденье.

Нос щипало, и безумно хотелось расплакаться, вернуться к нему и кричать о том, что он поступает вообще неправильно. Он самый чудовищный человек на этом свете и надо было просто прогнать своих демонов, ведь все у нас было хорошо. Откуда мне было знать, когда я планировала беременность о том, что у него такой затык, меня об этом никто не предупреждал. Мне он никогда не рассказывал о том, что его семья так люто поимела его. Я об этом узнала уже по факту, когда все было разрушено.

С развороченным сердцем и противной болью в голове я выехала со двора. И вместо того, чтобы отправиться на работу, я поехала в квартиру. В несколько заходов затаскивала свои вещи, пыхтела, ругалась, а когда наконец-таки закрыла дверь квартиры, то села прямо в коридоре на чемодан и запустила пальцы в волосы.

Не было ничего хорошего в нашем разводе, но очень много было всего прекрасного в нашем браке.

Я уговаривала себя не плакать, я уговаривала держаться, быть в тонусе. Но все равно ночь провела бессонную, тупо сидя, глядя в окно, за которым поднялся сильный ветер и даже выключились все фонари. Я прижималась носом к стеклу и наблюдала, как ураган таскает и гоняет по улицам грязную листву. А утром приехала мама.

Я ей один раз написала адрес, и этого оказалось достаточно, чтобы в девять утра открыть дверь и увидеть расстроенную маму с контейнером с сырниками.

— Привет, — выдохнула мама и тихонько прошла внутрь квартиры, оглядела мои завалы, вещи так и не разложенные, не сложенные, не собранные и покачала головой. — Можем позавтракать?

Я грустно кивнула и пошла на кухню, включить чайник.

— И дальше что будет? — спросила получасом позднее мать, помогая разложить вещи мне в шифоньере.

— Дальше будет развод, — произнесла и у меня даже голос дрогнул.

— А как все это будет Дань?

Я пожала плечами.

— Совместно нажитого у нас не так с ним много, поэтому не думаю, что там будет какое-то громкое дело относительно того, кто, кому последнюю ложку не додал.

Мама покачала головой и, отойдя от шифоньера, присела на подлокотник дивана, спрятала лицо в ладонях.

— Дань ну почему все так? Ну все же было хорошо. Ну, Ваня же хороший.

— Я знаю, мам, — произнесла я тихо и как будто бы для себя: — Он хороший, он добрый. Но на самом деле нам оказалось не по пути.

— А с кем тогда тебе по пути Дань? Ну вот с кем. Ты понимаешь, что не факт, что следующий мужчина, с которым у тебя будут отношения, будет лучше.

Слова прошлись по душе, как острая когтистая лапа.

Я выдохнула и уточнила у мамы:

— А ты считаешь, что с Ваней будет все отлично, ты считаешь, что оно того стоит, из страха, что следующий мужчина будет хуже лишиться возможности стать матерью?

— Дань. Да кто тебе об этом сказал?

— Мам, ну, мы уже не можем забеременеть. У нас уже попытка за попыткой все равно происходит провальная!

— Дань, если бы вы хотели забеременеть, вы бы забеременели, не при его деньгах, не при его возможностях сетовать на то, что беременность не наступила. Я вот больше, чем уверена, вы даже досконально не проверялись.

Мама тяжело задышала, обняла себя руками, её плечи дрогнули.

— Мам, а как мы должны были проверяться? Если он не хочет детей, чтобы я не сделала, он бы не захотел их завести.

— Даань, ну как-то же люди приходят к общему знаменателю.

— Да, если они заинтересованы в этом общем знаменателе, Ваня не заинтересован. Его устраивала модель семьи ровно такая, какая была у нас, не более. А ребёнок для него это стресс. Ребёнок для него означает потерю контроля и ещё большую ответственность.

— Ты знаешь, когда мы с папой начали встречаться, и когда стоял разговор о том, что вот надо беременеть, я очень долго рассказывала всем о том, что я матерью быть не готова. Вот отцом я быть готова: прийти, посидеть, поиграть, отстегнуть денег и уйти, — мама произнесла это резко и зло, а потом всхлипнула. — Поэтому не надо говорить о том, что у него и так дофига ответственности, и ребёнок будет ещё больше его тянуть ко дну, нет, роль отца в воспитании ребёнка, она не настолько важна, как роль матери, особенно первые три года, кто бы не родился мальчик или девочка. Это потом с трех мальчику нужен папа. Мальчик будет равняться на папу, а до трех лет для него важна только мама. И поэтому Ваня преувеличивает свой страх перед детьми, а ты вредничаешь, поэтому собрала вещи и уехала.

Я выронила из рук толстовку и всхлипнула.

— Если бы я вредничала, я бы просто соль с сахаром поменяла местами, мам, я не вредничаю. Я понимаю, что человек настолько сильно травмирован событиями своей жизни, что у него не хватает резерва на то, чтобы строить что-то новое. Ему душу выматывает сама эта ситуация. Ему проще сходить изменить, чем родить ребёнка.

Страшные слова прозвучали, и мама, охнув, прижала пальцы к губам.

— Дань. Что ты такое говоришь, это не про Ваню, Дань! Это не про Ваню.

— Мам, ну в смысле, это не про Ваню. Почему ты считаешь, что он какой-то небожитель? Почему ты считаешь, что обычных загонов у него нет? Почему ты считаешь, что он не может поступить по-скотски…

— Дань, да потому что это твой Ваня, твой Ванечка, который, когда вы начали встречаться, приезжал за тобой и привозил мне тортики, а папе то коньяк коллекционный, то сигары кубинские, потому что это твой Ванечка, который до сих пор разговаривает со мной на вы. Даань есть в людях какая-то червоточина, и она всегда видна, а в твоём Ване, видно, не червоточину. В твоём Ване видно глубокую рану. А ты просто ушла.

Ушла от него…

Глава 38

Даня

После отъезда мамы у меня остался на душе неприятный осадок, такое чувство было как будто бы я у бабушки в деревне