Это книжная пыль. Чернила. А ещё возможно мягкие виски, такой чуть-чуть с яблочным шлейфом.

Ничем этим не пахло в квартире и находиться, мне казалось, в ней было невозможно, поэтому я скуля и подвывая, стянула с себя одежду и обратно залезла в свою раковину из одеял.

Под утро, позвонила мама, я хриплым голосом уточнила у неё:

— Что-то случилось?

— Мне показалось, это у тебя что-то случилось, Дань. Ты мне не звонишь уже который день.

— Нет, ничего не случилось. Я просто закрутилась, было слишком много событий, — произнесла я, медленно вставая и выбираясь из-под одеяла. По коже тут же ударил холодный воздух: приоткрытое окно в кухне, это с него тянуло. И тянуло заморозками, было чувство, как будто бы ударил мороз, и листва должна вот-вот покрыться инеем.

— Все плохо, да, Дань? — уточнила мама и тяжело задышала в трубку.

— Нет, почему?

— Потому что ты не звонила уже несколько дней, призналась мама тяжело, а я, застыв посередине небольшой кухни, переступая босыми ногами с места на место, чтобы согреться, призналась:

— Мы разводимся.

В трубке сначала не раздавалось ни шороха, а потом мама заплакала.

Мне не хватало сил успокаивать ещё и её, поэтому я просто попросила

— Мам, не надо, я тебя умоляю.

Она отказывалась успокаиваться и поэтому через пару минут первая положила трубку.

А все же в полдень я, как воришка открыла дверь своим ключом и прошмыгнула в квартиру.

Забрать вещи это означало поставить точку.

Я металась по спальне, не могла никак прийти в себя, мне казалось, что Ваня должен был находиться в квартире, чтобы были его следы присутствия, но по факту все было так, как я оставляла на днях, когда собирала его вещи в больницу, поэтому я истерично металась по квартире, ища следы его нахождения здесь, и не находя, проваливалась в какую-то панику, страх, беспомощность.

Я ходила от шкафа к шкафу и перепроверяла все ли уложила в чемодан.

Было сложно, особенно если учесть, что по времени я была сильно ограничена.

И несмотря на то, что я контролировала своё нахождение здесь, я все равно не поняла, как задержалась: может быть, слишком долго сидела с раскрытым фотоальбомом, который я почему-то собирала, вопреки всем наставлениям знакомых о том, что есть же гаджеты, облачное хранилище. Нет, мне важно было иметь свой семейный фотоальбом, который начинался со смешных надписей у меня на запястье. Ваня иногда меня просил о чем-то, и я, боясь забыть, ставила на запястье ручкой какие-то отметки: крестики, нолики…

Один раз Иван не выдержал, подошёл и нарисовал сердечко. Именно с этой фотки начался фотоальбом. Нарисованное сердечко на запястье.

Может быть, я слишком много времени провела в гардеробной, где пыталась прекратить перебирать его рубашки, сортировать их, вывешивая влево, те, что он уже не носил и которые надо было сдать в приют и убирая направо, те, которыми Ваня пользовался чаще всего. По центру висели рубашки, которые он одевал по какому-то случаю.

Может быть, я слишком сильно задержалась в ванной, когда собирала свою косметичку и при этом рассматривала флаконы с шампунями мужа.

Я не знаю, как я задержалась и почему я не успела до четырех исчезнуть из квартиры, но когда дверь хлопнула, я, все ещё стоя в ванной, уронила в раковину стеклянный флакон с ванильным маслом, которым пользовалась перед сном, чтобы разгладить сухую после душа кожу.

Наплевав на флаконы, на осколки, я аккуратно вышла из ванной и, пройдясь по коридору, выглянула в холл.

Иван бросил со всей силы сумку на полку и тяжело вздохнул, опёрся о комод спиной, запрокинул голову, и в этот момент его что-то смутило.

Он перевёл взгляд и увидел чемодан, который я собрала и оставила сбоку.

Ваня быстро, в один момент нашёл меня взглядом.

— Извини, — сказала я хрипло, в душе содрогаясь от паники. Иван промолчал. — Я уже ухожу, — произнесла я нервно, пролетела быстро в кухню и, осмотрев её, не найдя то, что мне было нужно, дёрнулась обратно к прихожей, но дорогу мне перегородил Иван.

Он молча обошёл остров и открыл ящик с кружками, гончарная мастерская это диагноз, что вероятнее всего в ящиках всегда будут разномастные, немного нелепые кружки, была одна такая под белой глазурью с мордочкой лягушки с одной стороны, морду я раскрашивала кисточками и после высыхания чашка выглядела не самым лучшим образом, но Ваня тогда сказал, что это его, но вместе с тем почти никогда не пил из неё чай.

И сейчас Иван вытащил её с полки и, подойдя ко мне, встав сбоку от острова, мягко поставил кружку на столешницу.

Подвинул двумя пальцами ко мне, намекая, чтобы я это забрала.

— Это твоя кружка, — сказала я затравленно и спрятала руки в подмышки, словно бы они, зажив собственной жизнью, резко бы схватились за чашку.

— Я знаю, что это моя кружка, — сказал хрипловато Иван и посмотрел ещё раз на уродливую моську лягушки, — но дело в том, Даня, что из этой кружки пила постоянно ты…

Глава 35

Иван

Она даже не захлопнула дверь.

И убежала по лестнице вниз, бесшумно перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, как будто бы я мог погнаться за ней, как будто бы я мог и дальше обрекать её на жизнь с чудовищем, который к своим годам не смог усмирить собственных бесов.

Эта история не про первую мою жену, это история про Даню. Любовь, к которой оказалась намного сильнее, чем мой эгоизм.

Я не хотел обрекать её на разочарование.

Я не хотел делать ей больно, потому что это я совершил ошибку.

В самом начале.

Восемь лет назад мы нарушили самый главный закон тождества. Есть такая тема, что люди, входя в отношения, договариваются о равнозначности понятий. Например, о том, что любовь это значит брак, это значит забота, поддержка, верность. Это оба супруга должны проговорить в самом начале, а также должны ещё озвучить личные мысли о том, что семья это я, ты и ребёнок, либо в моём случае — я и ты.

Самое чудовищное во всем этом, что мне безумно хотелось её догнать.

Догнать, наобещать с три короба, добиться того, чтобы она мне снова поверила. Лететь вслед за ней по этой лестнице, которую я за последние дни стал ненавидеть, лететь, выскочить из подъезда, ударить кулаком в дверь, чтобы поймать её, остановить её машину.

Но вместо этого я стоял словно напротив коридора и не мог сделать