будь во мне меньше человечного. Того, что заставляло иногда оглядываться на нормы этики и морали, я либо начал бы люто гулять в момент, когда Даня забеременела бы. Либо она просто не забеременела бы.

Я рассматривал все варианты: суррогатное материнство и все прочее. Я оттягивал момент. И чтобы хоть как-то ещё маневрировать в нынешнем положении, я постарался объяснить жене, что я не хочу.

А когда объяснил, я понял, что я не имею права не хотеть рядом с ней иметь детей.

Я обрекал её на что-то страшное.

Я украл у неё восемь лет жизни. Чудесные, самые нереальные восемь лет. Восемь лет моего счастья, восемь лет тепла, домашнего уюта, нежности, страсти, внимания…

Она подарила мне свою молодость, своё счастье, свою любовь. Я сейчас ощущал себя вором. И продолжать дальше им быть, мне совесть не позволяла, поэтому, когда она открыла дверь палаты и зашла в неё с сумкой, в которой лежали вещи, и с маленьким пакетом из одного любимого нами ресторана, я вдруг почему-то понял, что все, что у нас осталось, это несколько дней в больничной палате, потому что потом нас как семьи больше не будет.

Потом Даня получит развод.

А я сломаюсь…

Глава 31

Иван

Видеть её сейчас хотелось мне как можно больше, чувствовать её, ощущать, вдыхать её аромат.

Она тихонько прошмыгнула в палату, поставила пакет на тумбочку, а сумку положила на койку.

Тонкие пальцы снова сцепились в замок.

Даня была усталой и бледной, словно бы я выпил из нее всю жизнь, такой моральный вампир, как небезызвестный граф из Румынии.

Я качнулся, перехватил замок, Даня резко убрала руки, чтобы не дотрагиваться до меня.

Наверно это правильно.

Наверно так логично.

Люди которые еще рядом, но уже не вместе…

Мне звонили по работе, приходил врач лечащий. Даня о чем-то с ним говорила, а я нихрена не отуплял.

Я просто чувствовал, что уже потерял её.

Она была рядом, она стояла, смотрела на меня, глазами своими хлопала. Наверное, вот этот чистый, незамутнённый взгляд меня и пробирал все время до гостей.

Я не понимал, как в этом мире ещё могли остаться люди с настолько хрустальной душой, и поскольку свою я продал дьяволу слишком давно, к её душе я тянулся всеми силами.

— Ты мне изменял? — спросила она ближе к вечеру, сидя в кресле и поджимая под себя босые ноги.

Слишком хрупкая. Полупрозрачная…

— Нет, — сказал я ровным тоном, глядя прямо перед собой. А потом посчитал, что правильнее быть честным. — Но я бы изменил. От бессилия и трусости. Когда ты забеременела бы, я бы изменил. У меня бы не хватило сил.

Честность продрала горло до крови.

Даня опустила глаза, в которых замерцали слезы.

— Почему? — голос испуганный, не ее, слишком мертвый что ли…

Один вопрос. Одно слово. Шесть букв.

— Чтобы ты поняла, что я чудовище, от меня нельзя иметь детей…

Я действительно чудовище, потому что дети были где-то в обозримом будущем. Просто как картинка пасторальная какая-то. Но в настоящем я не готов.

— И то есть продолжение вечеринки…

— Я просто хотел показать тебе, что на беременности наша жизнь не останавливается, я просто хотел, чтобы ты увидела ситуацию моими глазами…

— А суррогатная мать? — сдавленно уточнила Даня, не поднимая на меня глаз.

— У тебя мой телефон. Открой все переписки, почту, — сказал я устало и опустил взгляд.

Мне нечего было от неё скрывать. Я даже телефон утопил по той простой причине, что в переписке с Валей ничего не было, но если бы я отдал мобильник Дани, она бы все равно не поверила. И сейчас телефон лежал в близости её, протяни руку и возьми, но Даня не делала этого.

Она хотела верить мне на слово, не хотела ещё сильнее нагнетать ситуацию.

А я сидел, и мне хотелось кожу с себя сдирать по лоскутам.

Не так страшна смерть, как её ожидание.

То же самое можно сказать про развод.

Я столько их оформил, я столько ситуаций повидал, я знал, как ведут себя жены, я знал, как ведут себя мужья в этой ситуации. Мне казалось, я был ко всему готов, но почему-то именно с собственной женой, я понимал, что готовности ноль.

Я не знал, как она себя поведёт, как я себя поведу. Но в то же время я понимал неизбежность этого события.

В голове у Дани слишком правильные мысли, она и подумать не могла, что может быть семья из двух людей. А я не понимал, как решиться на один шаг.

Когда-то мне сказали о том, что из недолюбленных детей вырастают жуткие эгоисты.

Я был настолько недолюбленным ребёнком, что любые чувства от женщин я воспринимал как что-то божественное. И поэтому, когда я столкнулся с молодой практиканткой, у которой в глазах сияло влечение, симпатия, интерес, мне словно бы пулю в сердце выпустили.

Любовь Дани меня затапливала, и сейчас я понимал, что из недолюбленных детей вырастают жуткие эгоисты, мне так не хватало этой любви в детстве, в юности, что сейчас, получив какую-то безусловную любовь, отчасти я боялся её потерять, я ревновал к нерождённому ребёнку, к ситуации ревновал, и надо просто признать, что моё нежелание на данный момент иметь детей это следствие не какой-то травмы, не какой-то усталости, а больше — примитивного эгоизма.

Мне всегда не хватало любви, а получив её, мне страшно с ней делиться.

И снова была ночь.

Я обнимал Даню, дышал ароматом её волос. Ощущал, как она вздрагивала во сне от подступивших рыданий.

Через два дня меня выписали, приехал водитель, мы доехали до дома.

Всю дорогу я старался хоть куда-нибудь спрятать взгляд, чтобы не глядеть как маньяк на ее профиль: слегка вздернутый носик, цвета созревшей пшеницы волосы, маковые мазки на губах, тонкая шея, бешено бившаяся венка…

Ее пальцы почти точно ледяные на коленях.

Глаза цвета воды под толщей льда…

Я хотел запомнить ее такой.

Хоть что-то оставить себе на память помимо разрушенной жизни, ее вещей на полках и расчески в ванной.

Я хотел снова побыть вором и украсть последние прикосновения…

Гнетущее ощущение занесённого топора над моей шеей с каждым километром только усиливалось.

Инстинкт самосохранения заорал, как припадочный, когда я открыл ключом дверь квартиры, сделал шаг вперёд, застыл в холле и обернувшись, увидел Даню, которая так и стояла на лестничной клетке.

Старый доходный дом, история одной молодой семьи.

Все мы любим истории, жаль, что чаще всего