и не покупали, дом все думали взять, но это уже после рождения ребёнка. Я не знал, что меня так стриггерило, когда это обсуждалось приобретение загородной недвижимости, меня не коробил тот факт, что это будет после рождения ребёнка. Я не знал, что меня так переклинило, что я вдруг ощутил беспомощность перед этим событием, и, наверное, я понимал, что сам не выгребу, не разберусь во всем этом, но вместе с тем я не планировал никак двигаться в эту сторону по той простой причине, что не хотел, чтобы кто-то швырялся в моей голове.

Моя самонадеянность играла со мной в злые игры, утверждая, что я же умный. Я сам разберусь, но моя агрессия на окружающий мир показывала обратное.

Но это все не исключало, что нам надо было с Даней все решить по недвижимости и вообще жизни. Я же не мог, я не хотел, чтобы Даня в чем-то нуждалась. Это что за брак такой, после которого еще и с копейки на копейку перебиваться надо?

Ближе к четырем, когда я закончил все дела по работе, позвонила сестра, трубку брать не хотелось, но я, сцепив зубы, принял звонок.

— Привет, родной, — тихо произнесла Агата.

— Здравствуй, — произнёс я холодно, потому что был напряжён до предела. Тронь и все зазвенит.

— Вань, мне очень неловко, Вань, — начала запинаться сестра. — Слушай, ты не мог бы мне одолжить тысяч двадцать? Я все отдам, но у нас такая сложная ситуация. Я хотела бы попробовать досрочно заплатить ипотеку, ну, не подрассчитала, и в общем, на садик как-то не осталось финансов.

Я чуть было не рявкнул в трубку о том, что она не не то, что не подрассчитала, она знала, что у неё не будет денег на сайтик, и знала, что может мне позвонить и спросить об этом.

На самом деле это большая проблема, когда в семье кто-то один впахивает, и все вокруг знают о том, что деньги есть, потому что начинается жуткое лицемерие. Кажется, что тебя иначе как кошелёк на ножках не воспринимают.

И если честно, семья это тот момент, когда существует какая-то безусловная любовь: можно злиться, можно психовать, можно ненавидеть их всех, но любить ты от этого не перестанешь людей близких.

— Слушай, у тебя эти недорасчеты, они почти каждый месяц вылезают, то тебе на садик, то у тебя машина сломалась.

— Вань, я знаю, что я очень многим тебе обязана, — начала лепетать Агата, и я поморщился, стараясь не наорать на неё, — и я, правда, все верну, и мне очень неловко, что мне приходится брать у тебя деньги в долг.

— Агата, ты не берёшь у меня деньги в долг. Ты просто их берёшь, — заметил я холодно, — и я прекрасно понимаю откуда растут ноги, просто так принято у нас в семье, что Ваня впахивает, а вы все пользуетесь….

— Вань, — пискнула сестра.

— Я тебе дам денег. Но больше лучше мне не звони, хорошо, не звони и не пиши, когда я лежал в больнице, ты не позвонила, молчу про то, чтобы приехала. Тебя это не волновало, и зная, что я только что выписался, ты звонишь и спрашиваешь деньги, я сомневаюсь, что мать тебе не рассказала о том, что было в больнице, поэтому, ну, согласись, это выглядит все очень жёстко.

— Вань, ну на самом деле, ну вот как бы я вырвалась, мне на работу надо, и понимаешь…

— Нет, я не понимаю тебя. Я не понимаю, какого хрена я тащу на себе троих взрослых людей. Если ты ещё мучаешься какими-то моментами совести, то у Вити и у матери она напрочь отсутствует, поэтому да, Агат. Я тебе сейчас переведу деньги, но на этом все…

Я бросил в трубку и, взбешённый, вызвал такси, я уже психовал, когда ехал домой, и поэтому, открыв дверь, я замер.

Она была дома.

Нихрена не произошло того, что мы с ней не пересекались. Она была дома и испугалась, увидев меня. А я изо всех сил старался не дёрнуться к ней навстречу и не сдавить в объятиях. Чтобы не отпустить её больше никуда, да поступить как эгоистичное чмо, наплевав на её желания и просто забрать её себе, чтобы она была со мной, только моей. Но я знал, что она пожалеет. И если мой эгоизм обойдётся мне муками совести, то ей мой эгоизм обойдётся потерянной жизнью.

Я прекрасно оцениваю свои желания и возможности, и если даже сейчас она не поймёт того, что я натворил, то через десять лет она меня возненавидит и проклянёт за то, что я лишил её возможности родить. Поэтому, когда она заметалась, занервничала, я пройдя в кухню отдал ей что-то своё, но навек принадлежащее ей.

Дурацкая чашка, которую я забрал себе чисто из вредности, потому что она никому не нравилась, а мне нравилось, потому что сделал её Даня. Криво, косо, в самом начале, когда только открылась гончарная мастерская. Она мне была дорога не как чашка из сервиза. Она мне была дорога, как память, поэтому самое ценное я решил вернуть женщине, которая забрала моё сердце.

— Держи… — произнёс я хрипло и опустил взгляд. Даня качнулась вперёд, сдавил пальцами ободок чашки и потянула её на себя, прижала к груди, как будто бы это была не обычная глиняная посудка, а что-то большее.

— Спасибо, — выдавила она, и я молча, стараясь не заострять внимание и контролировать себя, развернулся и пошёл в кабинет, чтобы дать ей спокойно собрать вещи, чтобы только не видеться с ней, потому что это было хуже, чем заживо гореть в огне.

Каждый взгляд подбрасывал дров в этот костёр. Я не знал, как долго смогу с этим мириться, поэтому, когда закрылась за ней дверь, я, откинувшись на спинку кресла, тяжело задышал, казалось, будто бы все лёгкие горели огнём. А душа стремилась сбежать от меня.

Я поднял мобильник, нашёл старый номер.

— Привет, — произнёс я через медленные вдохи, — давай сегодня куда-нибудь сходим, выпьем, посидим, как в старые времена.

— Янчевский с тобой посидеть, как в старые времена? Да ты женат! — Отозвался весело и немного безбашенно Филипп.

— Нет, мы посидим как в старые добрые времена.

— Значит, девочек тоже подыскать? — уточнил старый друг, с которым мы не общались наверное, последние лет восемь, может быть, десять.

Я прикусил костяшки, зажмурил глаза, понимая, что падаю в пропасть, но ничего лучше я не смогу сделать.

— Да и девочек тоже подыщи…

Глава 37

Даня