Российской империи»[409]. Империя и ее агенты демонизируются, но при этом остаются какой-то аморфной обезличенной силой, действующей преимущественно как «грабители», «угнетатели» и «каратели». Следуя советской логике социального анализа, среди агентов империи упоминаются стоящие по другую сторону баррикад «царские сатрапы», корыстолюбивые чиновники, казачья верхушка, зажиточные крестьяне и некоторые предавшие свой народ представители казахской родовой знати.

В отдельных текстах казахских авторов все же можно обнаружить и более сложный и неоднозначно трактуемый образ «колонизатора», а колониальная политика не сводится только к административно-фискальному гнету, захвату земель, временной утрате государственности и приниженному правовому положению казахов. В них обращается внимание и на латентные формы колониализма, включавшие различные способы доминирования и подчинения, в том числе и через культуру, с акцентом (также с известным возвратом к ранней советской историографии) на «духовное порабощение», главными инструментами которого являлись русская школа и православные миссионеры[410].

Демонстрация «жертв» империализма и колониализма, представленная множеством примеров коварства завоевателей, создает выгодный контекст для объяснения исторических неудач кочевников. При этом описания российского колониализма отвлекают внимание от проблемы кризисного состояния самого казахского общества и кочевой экономики, что облегчало задачи имперской экспансии в этом регионе. Собственное техническое отставание компенсируется в этом дискурсе высокой духовностью народа и утверждением его культурного паритета, если не превосходства, с другими народами. Казахские культурные и государственные деятели встают в один ряд с мировыми образцами. Срабатывает своего рода «постимперский детерминизм», когда многие негативные явления современности оцениваются как имперское (или советское) наследие, а колониальное сознание зациклилось на «колонизуемом», упуская из виду «колонизатора», которого почти не видно, хотя он постоянно присутствует и действует. Имперские чиновники с их коррупцией, взяточничеством, военными методами управления действительно «способствовали разложению менталитета казахского народа», но при этом упускается из виду, что и традиционное общество привнесло в их бюрократический этос нечто такое, что было принято и адаптировано, а затем получило нарицательное наименование «ташкентцев». Порожденный русской литературой «критического реализма», этот образ был стереотипизирован и воспринят современными казахстанскими исследователями. «Центр» в известной мере уступил место «периферии» [411], а «угнетенные» (по крайней мере, те, кто посчитал себя их наследниками) получили право заявить о себе, и их голос возвысился настолько, что повествовать от имени империи в Казахстане стало не просто трудно, но и неполиткорректно, дабы не быть заподозренным в защите колониализма и империализма. Некоторые влиятельные казахстанские историки воспринимают государственный суверенитет как время «исторического реванша», когда они, как представители бывших «подчиненных» и «молчавших»[412], получили право говорить (используя известный афоризм Гаятри Спивак[413]) в надежде быть услышанными как своим народом, так и другими, но главное – властями, на которые они рассчитывают. Этим в значительной мере объясняется целенаправленная национальная политика, которая включает признание политических, социальных и культурных «травм» народа, проявлений «уязвленного» самосознания, требований «справедливых» компенсаций, сохранение комплекса «внешнего врага» (джунгары, китайцы, русские и проч.) и догоняющего социально-экономического развития. Отторжение имперского и советского прошлого замещается поисками новых внешних моделей и ориентиров, будь то Турция или США. При этом Россия остается близким геополитическим «соседом», сохраняя приоритет в восприятии казахов, ограниченном полюсами притяжения и отторжения.

А что же бывшая империя?

Если для казахстанских политиков и историков «колониальность» Казахстана в прошлом – аксиома и императив, то для их российских коллег это все еще дискуссионная проблема. Так, один из современных российских историков В.В. Трепавлов, авторитетный исследователь кочевых народов в Российской империи, продолжает настаивать на неколониальном статусе казахов в ее составе, а затем и в составе СССР[414]. На схожих позициях стоят и некоторые другие российские исследователи Центральной Азии [415].

В постсоветский период на фоне историографического бума в Республике Казахстан в Российской Федерации не вышло почти ни одной крупной работы по истории Казахстана в составе империи. Это особенно заметно на фоне значительного подъема имперской проблематики в целом[416]. Российские историки ощутимо утратили контроль над производством знаний о прошлом этого региона. На фоне возросшего интереса к казахской истории американских, европейских, китайских и японских исследователей ситуация выглядит еще более удручающей[417]. В российских учебниках казахская тема практически отсутствует. История Казахстана в России застряла в дисциплинарной номенклатуре где-то между «отечественной» и «всеобщей» историей. Современный российский школьник и даже студент не найдет в своих учебниках почти ничего, что бы относилось к истории казахов, помимо краткого изложения факта «вхождения» в состав Российской империи Киргиз-кайсацкой орды в середине XVIII столетия и редких упоминаний казахов в период завоевания Средней Азии. С момента «присоединения» казахи растворяются в общем потоке российской истории, так как не доставляют империи ни значительных выгод, ни особых хлопот. События, значимые для казахстанских историков, не являются таковыми для их российских коллег. «Казахский вопрос» не стал референтным в ряду других имперских вопросов, оставаясь в известной мере «забытой» темой как для политиков, так и для историков. Казахи Российской империи, за некоторыми исключениями, продолжают интересовать преимущественно этнографов; даже востоковеды нечасто обращались к их истории и культуре. «Российский Восток», с точки зрения имперского центра, локализовался несколько южнее и дальше – в Центральной Азии и в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

При этом формально современная российская историческая наука претендует на изучение всего постимперского и постсоветского пространства, институционально «приписывая» его к области своей «отечественной истории»[418]. В частности, в отношении Казахстана Москва и Санкт-Петербург продолжают позиционировать себя не только как влиятельные центры международной науки, но и культурно близкие соседи по научному пространству, что должно давать им преимущество в возрастающей конкуренции с учеными Запада и Востока. Региональные центры в Оренбурге, Омске, Новосибирске, Томске и Барнауле[419] пытаются заполнить возникшую брешь за счет приграничных научно-образовательных контактов, но они до сих пор никак не институционализированы, демонстрируют невысокий уровень координации, основанной преимущественно на личных связях, случайность научных мероприятий и изданий. Однако казахстанские ученые, получившие подготовку и признание в российских научных центрах, остаются влиятельной интеллектуальной группой, сохраняя присутствие «там» и «здесь». Собственные казахстанские места научной социализации все еще не воспринимаются в России как самодостаточные, способные к самостоятельному производству теоретического знания. В глазах российских коллег они несут на себе, пусть и мнимую, печать провинциальности и научной автаркии. При этом поддерживается своеобразное «историческое право» России на лидирующее культурное влияние в осмыслении общего прошлого (вне зависимости от его оценок), развитие интеллектуальных связей и даже своеобразный культурный и образовательный патронаж бывшей «метрополии» над бывшей «колонией». Но и освободившиеся «колонизованные», слегка раздражаясь на атавистические проявления патерналистской надменности, тем не менее смотрят на свою бывшую «метрополию»