империи был сильнее, чем в соседних странах, и выражался в полном бесправии национальных меньшинств, в том числе и казахов, преследовании национальной культуры, насильственной русификации, уродовании экономики, которая приспособлялась к потребностям русской буржуазии и царизма. Уделом многих народов было разорение и вымирание. Именно в этот период казахское общество подверглось наибольшему агрессивному влиянию чужой культуры и прошло трагический путь «модернизации» по европейскому образцу, на котором казахский народ понёс огромные, невосполнимые потери…Крах колониальных империй подтвердил, что колониальный вариант не был оптимальной формой усвоения достижений чужих цивилизаций. В сочетании с широко известными фактами серьезного увлечения ценностями восточных культур в современных странах Европы и Америки и особенно в связи с немалым влиянием научных традиций Востока на современную гуманитарную науку Запада можно предположить не столь быстрый, но достаточно впечатляющий процесс продвижения к универсальной человеческой цивилизации, которая вряд ли будет воплощением исключительно европейских ценностей… однако в результате грубого вмешательства экзогенных факторов в лице Российской империи казахское общество не имело возможности естественноисторического развития, теряло имеющиеся у него культурно-исторические, нравственные и прочие специфически национальные навыки и традиции, казахский народ был лишен возможности эволюционировать в прогрессивном направлении, трансформироваться в другой народ, в другое общество, более сложной цивилизации»[430].

«Колонизаторы» и «колонизуемые»: была ли между ними «дистанция огромного размера»?

Между «колонизаторами» и «колонизуемыми» в постколониальном дискурсе оказываются историки и политики, которые в контексте постсоветской современности призваны интерпретировать и представлять прошлое. Наряду с ними наиболее влиятельными трансляторами исторического знания становятся журналисты и культурологи, рекрутируемые нередко из бывших филологов. Все они вынуждены признать, что империя была не только способом угнетения, но и направленной модернизацией, воодушевленной идеями Просвещения, гуманизма и эволюционизма, призванными справиться с архаикой и традиционализмом[431]. Все это было органической частью имперской политики – не только ее прагматическим аспектом, но и своеобразным идеологическим ресурсом, «цивилизационной миссией» (“la mission civilisatrice”). Понимание цивилизационной роли империи открывало для формирующейся казахской интеллигенции путь если не к сотрудничеству с ней, то, по крайней мере, к принятию полезности некоторых действий властей.

В целях легитимации своих действий имперская власть обращалась к науке, которая вместо нарратива завоевания предлагала нарратив присоединения или добровольного вхождения, а также формулы «защитного империализма» и геополитического поиска «естественных границ». Уступая в цивилизационном соревновании русским (но часто не признавая этого), в «субалтерной» империи казахи могли чувствовать свое культурное превосходство, к примеру, над киргизами, а тем более над сибирскими инородцами, что позволяло им находить компенсаторные механизмы национального самоутверждения и менять дистанцию между «колонизатором» и «колонизуемым». Их отношения не сводились только к противостоянию, они рождали гибридные социокультурные формы, институты и практики, а сами отношения по линии «колонизатор» – «колонизуемый» приобретали все более объемный характер. Империи требовались переводчики, посредники, культурные медиаторы и даже «мобилизованные диаспоры» – на определенном этапе в Степи эту роль играли татары. Они осуществляли функцию перевода «чужого» в «свое». Знание о «колонизуемых», поставляемое как ими самими, так и учеными, становилось важной стратегической составляющей имперской политики. Переводчики, служащие имперской администрации, а то и просто знатоки жизни кочевников из их же собственной среды не были просто пассивными информантами, но являлись активными участниками отношений «знания – власти» в Казахской степи. Даже оппозиционно настроенная интеллигенция, включая казахскую, могла находить оправдание своей вынужденной службе империи в народнических идеалах. Не случайно на азиатских окраинах в структурах империи нередко оказывались люди, что называется, с «предосудительными формулярами»[432]. Формирование национальной интеллигенции было, скорее, продуктом империи, нежели естественным процессом развития самого казахского общества[433]. Парадоксальным являлось и то, что национальная культура (включая современный нормализованный казахский язык и письменность на кириллице, школу, газеты) сохранялась и транслировалась во многом благодаря именно «империалистам», которые активно опирались на казахскую двуязычную интеллигенцию. Казахский язык оставался монопольной зоной национальной интеллигенции, куда «империалисты» не спешили входить, предпочитая действовать через «переводчиков». Если новая казахская элита не могла конкурировать с колонизаторами в административных и даже экономических институтах империи, то она с успехом перехватывала инициативу в духовной сфере, где самостоятельно, хотя и не без трудностей, находила сочетания традиционного и модерного стандартизированными институтами, которые она внедряла в степи, и «колониальными» различиями, которые облекались не столько в национальные, сколько в конфессиональные и сословные формы. В то же время в российском обществе шло постепенное разрушение старых делений и юридических ограничений; над ними выстраивались новые социальные стратификации и карьерные траектории. В правовой сфере расовые, конфессиональные и языковые различия между людьми отходили на второй план, вытесняемые новым социально-классовым дискурсом.

Проблема «обделенности» окраин и нерусских народов (которые могли ощущать себя «колониальными») либеральными правами и демократическими институтами релятивизировалась еще и тем, что в самой Центральной России они внедрялись крайне медленно. Последний факт не позволял однозначно утверждать наличие в империи национальной дискриминации. Не случайны сложности в определении мотивов сотрудничества с империей части казахской традиционной элиты. Так, нуждаются в объяснениях военная служба Ч. Валиханова, прорусские высказывания поэта Абая, творческие контакты казахского просветителя А. Алтынсарина с известным православным миссионером Н.И. Ильминским и проч.[434] Многие русские и казахские интеллигенты были сотрудниками и научными экспертами имперских проектов и экспедиций, посвященных выяснению колонизационной емкости Казахской степи[435]. В экспедиции по исследованию степных областей, выводы которой были положены в основу российской переселенческой политики, активное участие принимал один из будущих лидеров казахского национального движения «Алаш» А. Букейханов. Собранные им данные были не только востребованы империей, но и составили документальную базу для критики действий царской администрации. Непростой оказалась ситуация для национальной интеллигенции и в период восстания казахов в 1916 г.[436]

Европеизированная молодая казахская интеллигенция, остро воспринимавшая угрозу национальной культуре и прежде всего – языку («материнской речи») (А. Букейханов, А. Байтур-сынов, М. Дулатов), напряженно искала формы гармоничного сосуществования казахов и русских в степи. Казахи, утверждал А. Букейханов, не желают отделения от России. Мы – «западники», подчеркивал он. «Наши взоры устремлены на запад. Получить культуру мы можем оттуда через Россию, при посредстве русских»[437]. Будучи умеренными мусульманами, они готовы были принять на себя миссию «культурных посредников» и оставаться под российским управлением, призывая казахскую молодежь учить как казахский, так и русский язык. Но даже они признавали, что образ жизни казахов как кочевников составляет суть их культуры и национальной идентичности[438].

Важно подчеркнуть, что казахские «властители дум» были открыты русскому культурному проникновению, нередко воспринимали собственный народ как отсталый, нуждающийся в просветительстве, пусть даже и при посредстве имперских институтов. Через русскую культуру они искали выход к достижениям западной цивилизации,