в XVII вв. русские охотники-промысловики, первопроходцы, торговцы и солдаты в поисках ценной пушнины и благородных металлов проникали в лесные области по ту сторону Урала. Как правило, ими двигал частный интерес. В конце XVI в. большую роль в освоении зауральских территорий сыграла купеческая семья Строгановых, а позднее инициатива перешла к первопроходцам, среди которых можно назвать Пояркова или Хабарова. И только потом в Сибирь приходит Московское государство со своими служилыми людьми, которые официально завоевывали земли и строили на них остроги. С первого же похода Ермака ведущая роль в государственном освоении Сибири закрепилась за служилыми казаками различного происхождения и категорий. Продвигаясь по рекам, малочисленные русские войска за несколько десятилетий пересекли всю малозаселенную Сибирь и дошли до побережья Тихого океана. Если на юге русскому освоению степи препятствовали кочевники, то на востоке русская экспансия была остановлена Китайской империей, находившейся под властью Маньчжурской династии. Нерчинский договор 1689 г. установил границу между обеими империями.

Экспансия имела экономические цели, прежде всего – ясак, которым облагались коренные этносы. Таким образом, в отличие от степной границы, речь здесь шла не о военном фронтире, а о фронтире усиленной эксплуатации (extractive frontier).

В противоположность медленно наступающей степной границе, лесная граница в XVII в. формировалась по классической схеме Тёрнера – стремительно. Шло постепенное заселение Сибири русскими крестьянами, так что уже для XVII в. можно говорить о поселенческом фронтире (settlement frontier) на юго-востоке Сибири в районах с благоприятным климатом и плодородными почвами.

Отношение русских к коренным народам Сибири

Между русскими и коренными народами, жившими в лесных регионах Севера и Сибири, пролегала четкая социальная и религиозно-культурная граница. Христиане, представлявшие оседлую культуру пашенных земледельцев, противостояли языческим охотникам и скотоводам[460]. Основная масса коренных народов сопротивлялась московскому завоеванию и подчинению. После разгрома единственного государственного образования, западносибирского Кучумского ханства, малые кланы и роды уже не имели никаких шансов в противостоянии с хорошо вооруженными, готовыми на все русскими отрядами. Поначалу формы подчинения коренных народов были достаточно гибкими, так что им удавалось сохранять свое самоуправление, социальный строй и ценности. Хотя центр, заинтересованный в регулярном получении ясака, неоднократно требовал уважительного обращения с нерусскими народами, источники полны сообщений о произволе и эксплуатации со стороны представителей власти на местах. Столкновения русских промысловиков, казаков, торговцев и управленцев с нерусскими охотниками напоминают подобные столкновения на американском и канадском фронтирах, где хорошо вооруженные европейцы вели жестокую войну с коренным населением, разрушали их естественную среду обитания, истребляли пушного зверя и силой оружия, спаиванием и распространением заразных болезней подрывали их традиционное социальное устройство.

По сравнению с американским фронтиром и другими заморскими территориями, открытыми и осваиваемыми европейскими государствами, дистанция между европейцами и коренным населением Сибири была значительно короче. Уже в Средние века русские находились в контакте с этносами Севера, и между ними не пролегали ни моря, ни горные массивы. Русские также принадлежали к лесным народам и успешно сочетали свое главное занятие – земледелие – с лесными промыслами. Вера в силы природы и духов имела широкое распространение среди русских христиан. Коренные народы Сибири очень редко характеризуются в источниках XVII в. как дикари или варвары и перечисляются каждый по их этнонимам или именуются сообща, с учетом их важнейшей функции (пушной дани), ясачными людьми, а иногда и иноземцами[461].

Очень редко в XVII в. нехристианские верования становились критерием сегрегации; термин «иноверцы» утвердился только в XVIII в. В отличие от большинства заморских колоний европейских государств, в Сибири долгое время отсутствовал фактор христианизации. Как и в случае с мусульманами, Москва не занималась миссионерством среди анимистов, проживавших на подчиненных территориях. Ценностные системы сибирских шаманистов остались незатронутыми, что напоминает ситуацию с анимистами – финно- и тюркоязычными этносами Средней Волги после разгрома Казанского ханства в середине XVI в.[462]

Сибирский фронтир стал зоной взаимной аккультурации благодаря относительной географической, экономической и культурной близости. Русские мужчины часто брали в жены представительниц коренных народов, что подразумевало переход женщин в православие. Русские поселенцы овладевали сибирскими языками и усваивали местные обычаи. На северо-востоке Сибири немалое количество русских ассимилировалось с тюркоязычными якутами[463].

Русские в Сибири

На фронтире интенсивной эксплуатации (extractive frontier) в северной и восточной Сибири возникли многочисленные небольшие пограничные сообщества, включавшие служилых людей, казаков, охотников-промысловиков, торговцев и искателей приключений. Всех их отличал дух первооткрывательства, высокая приспособляемость к сложным природным условиям и местным культурам.

Русские крестьяне юго-западного поселенческого фронтира (settlement frontier) Сибири, число которых в ходе XVII в. постепенно росло, отличались от массы крестьян европейской части России[464]. Их социополитическая организация не знала помещичьего землевладения и крепостного права. В социальной структуре русского населения Сибири отсутствовало, таким образом, поместное дворянство и крепостное крестьянство. Лично свободные крестьяне платили подати государству и выполняли определенные повинности, такие как, например, подводная. Типичная для центральной России передельная община плохо приживалась в Сибири. Это непосредственно сказывалось на экономическом менталитете сибирских крестьян, которых, в отличие от крестьян центральной России, характеризовали собственничество, инициатива и предпринимательская активность. Старожилы Сибири пользовались большей свободой и имели больший экономический достаток, чем крестьяне центральных областей России. С конца XVII в. в Сибирь стали переселяться старообрядцы, бежавшие от преследования государства и церкви. Кроме крестьян, в Сибирь попадали изгнанники и преступники, число которых, начиная с XVII в., постоянно росло[465].

В целом русское население Сибири в раннее Новое время существенно отличалось от своих соплеменников, проживавших в центральных регионах. В силу чрезвычайной удаленности от центральной власти и небольшой плотности заселения население Сибири пользовалось большей свободой передвижения, и контроль государства был здесь гораздо слабее, чем в центральных областях. В России сформировался миф о твердом, независимом, самостоятельном, инициативном сибиряке[466], который в контексте концепции фронтира Тёрнера иногда может служить основанием для сравнения промысловиков, солдат и поселенцев на евразийском «Диком Востоке» с европейскими пионерами на североамериканском «Диком Западе». В Сибири не сформировалось самоуправления, которое бы выходило за рамки отдельно взятой общины и отличалось в институциональном плане от московских образцов, как это было, например, у казаков. Сибирские казаки, как правило, состояли на службе у московского царя, также как и казацкие войска на южной границе Сибири, созданные государством некоторое время спустя. Тем не менее сибирские служилые казаки выработали определенные традиции самоуправления, которые на протяжении некоторого времени сочетались с фронтирным менталитетом поселенцев[467]. Таким образом, здесь наблюдается взаимодействие двух типов фронтира.

Интеграция фронтира с начала XVIII в.

Европеизация России, которая началась в середине XVII в. и была ускорена Петром Великим, изменила