и фундаменталистские основания (например, что только индийцы имеют право колонизировать себя в интересах модерности»[442].

Между тем постколониализм в поисках выхода из методологических и этических противоречий неизбежно дрейфует в сторону гражданства, социального равенства и демократии, противополагая их институтам пусть и модерной, но всегда отчужденной бюрократической власти, которая может быть как имперской, так и национальной. Однако в любом случае обращение к постколониальным теориям и приложение их к широкому спектру национальных проектов и реакций «колонизуемого» общества расширит наше исследовательское поле в изучении прошлого, не упуская из внимания современность как его исторический результат.

На мусульманском фронтире империи

Южный и восточный фронтир России в XVI–XVIII веках

Андреас Каппелер

Экспансия России на восток и юг в XVI–XVIII вв. была важным этапом становления империи, а одной из ее центральных проблем стала проблема постепенного расширения евразийских границ. Какие образцы политического, экономического и культурного взаимодействия и какие специфические социокультурные организационные формы возникали на этих границах? В какой степени концепт фронтира помогает понять устройство царской империи? Возможно ли сравнение российского фронтира с подобными феноменами, например с границей между Венгрией/Габсбургской монархией и Османской империей или с христианско-исламской границей в Испании?[443] Насколько совместим опыт российского фронтира с историей европейской экспансии и присущими ей формами культурных контактов и культурных границ?[444] По меньшей мере попытка такого сравнения уже предпринималась в отношении североамериканского фронтира[445].

Понятие фронтира, введенное в научный оборот Фредериком Джексоном Тёрнером (Frederick Jackson Turner) более чем столетие назад в Америке, модернизированное и перенесенное затем Оуэном Латтимором (Owen Lattimore) и некоторыми другими исследователями на Евразию, отличается от понятия государственной границы прежде всего тем, что оно описывает переходную зону, которая, как правило, не интегрирована ни в одно из государственных образований и имеет динамический характер[446].

Фронтир как инструмент исторического анализа (также и в российском случае) может быть рассмотрен с различных точек зрения:

– как географический фронтир между различными климатическими и растительными зонами, в российском случае – особенно между лесом и степью;

– как социальный фронтир между различными жизненными укладами и системами ценностей, особенно между оседлым населением и кочевниками или охотниками;

– как военный фронтир между двумя военными объединениями;

– как религиозный и культурный фронтир между различными ценностными и культурными традициями.

Исходя из доминантных функций фронтира с точки зрения наступающего оседлого мира необходимо различать между военным фронтиром (military frontier), фронтиром интенсивной эксплуатации (extractive frontier) и поселенческим фронтиром (settlement frontier). Юрген Остерхаммель (Jurgen Osterhammel) предлагает три универсальных типа культурной границы: имперская «варварская граница», национально-государственная территориальная граница и граница включения фронтира (Erschlieftungsgrenze des eigentlichen Frontiers)[447]. Обе классификации применимы к российскому случаю.

В исторических источниках и в основанной на них историографии ситуация фронтира очень долго описывалась как постоянная конфронтация и зачастую (также и у Тёрнера), как неотъемлемая часть mission civilisatrice превосходящей оседлой христианской цивилизации. Сегодняшнее внимание к фронтиру связано прежде всего с его опытом зоны коммуникации и взаимодополняющего экономического, социального, культурного и политического взаимодействия между обществами с различной спецификой[448].

В то время как европейская экспансия и ее столкновение с неевропейским миром довольно широко освещены в (европейских) источниках, культурный контакт русского фронтира вплоть до первой половины XVIII в. описан только тезисно. В Московской Руси раннего Нового времени не находится практически никаких свидетельств рефлексии культурной дифференциации и конструирования культурной границы. Таким образом, мой анализ ограничивается описанием и классификацией различных типов фронтира, которые сформировались в раннее Новое время. При этом я различаю две основные формы фронтира: степная граница на юге и юго-востоке и лесная граница на северо-востоке и востоке. В следующих разделах я постараюсь коротко охарактеризовать оба типа.

Степная граница

Степная граница России на юге и юго-востоке была:

– географической (между лесом и степью);

– социально-экономической (между оседлым и кочевым образом жизни и формами хозяйства);

– религиозно-культурной (между христианизированными русскими и тюрко-монголоязычными мусульманами, буддистами или анимистами);

– военно-политической.

Этот фронтир играл со времен средневековой Киевской Руси одну из центральных ролей в историческом опыте восточных славян[449]. Если поначалу полоса расселения восточных славян простиралась вплоть до степи, то начиная с XII в. она смещается на север и запад. В результате монгольского завоевания Руси и установления господства степи над оседлыми восточными славянами юго-восточный фронтир потерял свое основное значение как военная граница. Только после распада Золотой Орды в XV в. начинается обратное движение русских в направлении степи. Великий князь московский, претендовавший на наследство Золотой Орды, выстроил засечные черты и укрепил сторожевые заставы для отражения татарских набегов. В период между серединой XVI и концом XVII вв. военная граница постепенно сместилась в направлении степи. Гарнизоны пограничных крепостей комплектовались из московских служилых людей недворянского происхождения – казаков и стрельцов. Территория по эту сторону пограничной линии постепенно осваивалась русскими поселенцами. Распашка русскими поселенцами незащищенной степной территории к северу от Черного и Каспийского морей началась только с конца XVIII в. До этого степное пространство продолжали контролировать кочевые империи – наследники Золотой Орды: Крымское ханство (исламизированные крымские татары) и Ногайская Орда (ногайские татары), а с XVII в. к ним добавилось Калмыцкое ханство (ламаисты – калмыки)[450]. В раннее Новое время кочевники превосходили русских в военном отношении и не допускали заселения плодородного черноземья, за исключением окраинных областей и речных долин. Поэтому, в отличие от динамически продвигающейся границы (Тёрнер), русский степной фронтир представлял собой только медленно продвигающуюся военную границу.

С одной стороны, взаимоотношения русских и степных кочевников носили конфликтный характер: набеги кочевников и превентивные удары оседлого населения. Кочевники и полукочевые крымские татары нападали на русских и украинских крестьян, разоряли их имущество и уводили тысячи людей, которых затем продавали в рабство. С другой стороны, степной фронтир был зоной интенсивного коммерческого и дипломатического взаимодействия. Так, например, русские поселенцы и кочевники в равной степени зависели друг от друга: одни нуждались в продукции кочевого скотоводства (прежде всего в лошадях), а другие охотно приобретали у поселенцев зерно, оружие и ткани.

Пограничные сообщества вольных казаков

Начиная с конца XV в. вдоль рек на степной границе (Днепр, Дон, Волга, Терек и Яик) формировались специфические пограничные сообщества вольных казаков. Я не рассматриваю случай приднепровских казаков, поскольку они не относятся к российскому контексту, а связаны с польско-литовской и украинской историей.

На начальном этапе формирования к казакам принадлежали татарские воины – термин qazaq/казак (свободный человек) имеет татарские корни[451]. Но очень скоро в