близко. Руки у него были розовые, темно-каштановые волосы, расчесанные на пробор, сияли; он был выбрит, хорошо одет: куртка, свитер, рубашка. Все чистое. Бортлик скользнул глазами по моей шее, но ничего не заметил. Я старался не чесаться, пока он был рядом. У меня было такое ощущение, будто я стою рядом с девственником, огромным мальчуганом. Мне была отвратительна его розовая кожа. Он никогда не был грязным, мог раздеться, взять пижаму. Мое отвращение было сродни тому чувству, которое испытывает женщина при виде девственника. Я уже чувствовал своих вшей. Эта нетронутая кожа, никогда не знавшая холода, эта розовая холеная кожа мужчины, которая прилепится вечером к коже жены, эта кожа внушала мне отвращение; она была невинна, ничего не знала. Бортлик наклонился над моим листом дюраля: он был весь искорежен, испорчен. Немец покраснел от ярости, что-то рявкнул по-своему, но притронуться ко мне не посмел – тому причиной были мои вши. Я пожал плечами, а он убрался. Импотент.

Мы все завшивели. Каждую ночь в сортире собираются голые по пояс зэки, давят вшей.

Только начинаешь засыпать, как начинает жечь – под мышками, в паху. Я стараюсь не шевелиться, не чесаться, весь сжимаюсь – и тогда ощущаю, как вши снуют по моей коже. Тогда я начинаю чесаться, чтобы не ощущать спокойного одиночества этих тварей, эту независимость, после чего ощущаю одно жжение.

Вши повсюду – в рубахе, в кальсонах. Давишь и давишь. Ногти покраснели от крови. А вдоль швов целые гроздья гнид, этому не видно конца, они мерзкие, отвратные. На рубашке пятна крови, грудь вся красная от расчесанных укусов. На коже появляются болячки, я их сковыриваю, они кровоточат. Нет никаких сил, сейчас закричу. Дерьмо я, а не человек. Да, это правда, я дерьмо.

Я снова натянул кальсоны. Наверняка они там остались. Вот бы оставить ноги голыми… Я снова ощущаю влагу между ног. Там скопились гниды, они липнут к коже. Рубашка тоже вся провшивела, вся заскорузла от раздавленных вшей и гнид, но все равно липнет к коже. Надо бы все сжечь; все прогнило, гореть будет хорошо. Вот бы самому сгореть, самому окунуться в обжигающую лохань, и чтобы там горел огонь и была кислота, она бы всех их выжгла, она бы вытравила всю мою кожу, и я выскочил бы из этой огненной бани весь красный, освежеванный, окровавленный и свободный.

Через полмесяца руководство завода приняло решение пропустить нашу одежду через сушильную печь в Гандерсхайме. Мы ходили туда партиями по тридцать человек.

Утром, около десяти, вышли с завода, нашу партию вел Люсьен. С одной стороны дороги – к северу – было широкое поле, окаймленное ручьем; с другой – лесистый холм. Дорога петляла. Впервые за все время мы шли не на завод.

Что там за поворотом дороги, который мы видели с завода?

Два раза в день за этим поворотом пропадали гражданские. Мы знали, что там Гандерсхайм – за холмом, километрах в двух, но что там, за этим поворотом?

Подошли к повороту. За ним – дорога, потом еще один поворот, и больше ничего.

Нам встречались гражданские; они с изумлением глазели на согбенных, обритых и безликих доходяг, одетых в выцветшие бело-фиолетовые робы и рваные шинели, поверх которых мы набросили одеяла.

Кто эти люди? Пленные? Да нет, заговорщики, они против нашей Германии…Ничего не говорят, смотрят. Куда они идут?

За поворотом мы увидели выход из туннеля с другой стороны холма и увидели холм сзади; увидели маленький мост через ручей; увидели дом с занавесками на окнах; потом еще один; затем дома стали все ближе друг к другу; потом увидели звонок у входной двери одного из домов; потом женщину в окне; затем через оконное стекло увидели стулья в комнате и какого-то человека, который по ней ходил.

Люсьен шел сбоку; на нем был добротный плащ с маленьким суриковым крестом на спине. Когда нам встречалась женщина, он оглядывал ее груди, ноги и бедра, а потом еще долго смотрел ей вслед. Мы же не видели ничего, кроме неясного силуэта с сумкой в руках. В сумке наверняка хлеб и молоко. Люсьен ел вдоволь, поэтому смотрел на женщину.

Как с такой спать? Этим вопросом я задавался в отношении всех немок, которых видел на заводе. Одна из них была особенна хороша. Должно быть, у нее был мужчина. Мне виделось, как могло изгибаться ее тело, каким податливым могло оно стать, виделась ее нагота. А сверху – мой мастер: сплетение розовых тел, искаженные экстазом лица, откормленный живот женщины, жирные ягодицы. А у нас вши, плоти нет, у нас нет этих пышных задниц.

Протопав немало времени, вышли на мощеную дорогу. Перешли по мосту через реку и почти сразу вступили в Гандерсхайм. Люсьен приказал свернуть одеяла и сунуть их под мышку. Мы делали вид, что шагаем в ногу. Дома были низкими, стояли вплотную друг к другу, в маленьких окнах видны цветастые занавески. Мы шли по улице. Смотрели по сторонам, таращили глаза. Казалось, будто мы марали все вокруг. Редкие зеваки сразу заходили в дом и уже оттуда, сквозь ставни, смотрели на проходящую колонну. Наверное, можно было сообщить о часе нашего прохода, и тогда никого не оказалось бы на улице. Мы осматривали все вокруг: марали. Булочная. Колбасные изделия. Еще одна булочная: целая горка блестящих коричневатых булок. Мы заметили эту булочную еще до того, как дошли до нее, и, проходя мимо, тридцать заключенных долго ее разглядывали, после чего еще долго оглядывались, никак не могли насмотреться.

Мы пришли к самому краю деревни и остановились перед большим фермерским двором. Здесь располагалась сушильная печь. Перед входом нетерпеливо дожидался эсэсовец. Это был новый лагерфюрер, унтер-офицер. Его перевели из Аушвица, где, как рассказывал Люсьен, он хлыстом забил насмерть одного заключенного. Эсэсовец был невысокого роста, с туповатой багровой физиономией и тонким носом. Он был в черном плаще, сапогах и кожаных перчатках.

Эсэсовец скучал. Завидев нас, сразу оживился:

– Los! Los!

Колонна разделилась на две партии по пятнадцать человек, я был в первой. Мы вошли в крохотное помещение, в котором находился большой чан. Гражданский в белом халате раздал нам металлические плечики.

– Los! Los!

Мы быстро разделись; все копошились, путались в своих бечевках. Наша одежда кучей валялась на земле. Я повесил на плечики рубашку, куртку, штаны, рваные портянки. Нагишом пошел в соседнее помещение вместе с плечиками с одеждой, там стояла печь, затем вернулся к чану. Под ногами была грязь. Сначала решили просто умыться. Вместо