она смеется. Она смеется, но что-то не так, не думаю, что она вот так смеялась. Откуда у М… этот новый смех? Это смех той самки с завода, я узнаю его. Я вижу ее, она постоянно смеется. А может, это Рене так смеется. Не знаю. Она заговаривает, но что-то не так, этот голос, он может быть чьим угодно, трещотка какая-то. Что это за голос? Наверное, это голос мужчины. Но лицо открыто, ее лицо, она смеется. Трещотка. Так смеется та немка, что подстегивала меня Schnell, schnell! Monsieur! Голос сорвался. Рот открывается, а слышно другой голос. Я забываю, каждый день забываю все больше и больше. Отдаляюсь, плыву по течению. Вот уже ничего не слышу. Вот уже этот голос погребен под голосами товарищей, под голосами немцев. Я не знал, что ушел так далеко. Мне не остается ничего другого, как знать. Знать, что у М… есть голос, что у нее такой голос, какой я за ней знаю. Знать – как знает слепой или глухой. Знать, что здесь только я это знаю. Может быть, что даже лицо М… со временем исчезнет, и тогда я действительно буду как слепой. Меня могут рядить как угодно, могут добиться невозможного, я ничем не буду отличаться от любого другого, но я все равно буду это знать, вплоть до самого конца.

Товарищи отогрелись, разомлели. В этой рождественской ночи они витали как в облаке; ждали, пока она пройдет. Ничего не было, кроме хлеба и кусочка мясного фарша, ничего другого нам не светило.

Тут они принялись за свои истории. Стали рассказывать о женах, ребятишках. Они, жены, получались серьезными, но со своими капризами. Все истории вертелись вокруг печки. Вечер выдался на славу, это был субботний вечер, мы здорово повеселились – аперитив, пирушка, салаты, ломтики изысканного жаркого, все как полагается, рокфор, конечно, пирожные со сливочным кремом, она здорово их делала, а за столом приятель, сынишка, ну, того уже отправили спать, приятеля чего-то понесло, она уже дремала, я ушел с приятелем, вернулся в семь утра, видели бы вы ее физиономию, вечером опять всё на стол, ну, теперь она уж досидела с нами до конца, а в понедельник с утра на работу.

Товарищи посмеивались. Они наизусть знали все эти истории: шикарная выпивка, приятель, жена, которая дуется или веселится, они знали, что такое веселье и что такое работа. Понимали друг друга с полуслова, всем этим историям не было конца. И во всех подробностях: называлась линия метро, по какой улице пройти, чтобы попасть к дому, и работа, всякого рода работы, этим историям не было конца, всегда было что рассказать.

Ад памяти работал в полную силу. Каждому хотелось запечатлеть женщину, каждый звонил в ее дверь и в то же время слышал другой звонок, с которого все началось, когда открылась дверь.

С этого момента каждый из нас превращался в персонажа. В того, кто, будучи свободным, болтливым, слышал, как пробило четыре с половиной на соборных часах, того, кто слышал, как эти самые часы пробили пять, а он уже был в наручниках. В того, кто, как всегда, опаздывал на свидание. Или того, кто не успел и глазом моргнуть, как его обчистили. Теперь он заполнял собой весь дом. Там, на воле, близкие пытались воссоздать образ того, кто на него похож, но он уже ушел вперед, преобразился или умер; и тем не менее он продолжал изводить весь дом. Никто даже не подозревал, и он сам меньше, чем кто бы то ни было, что он способен на такую жестокость – стать вдруг тем, кто не отвечает, тем, кого никогда нет дома. Но их тоже не было дома, они тоже ему не отвечали; здесь, для нас, это становилось кошмаром: никто там, на воле, нам никогда не отвечал, там никогда никого не было дома.

Позже в эту же ночь жена того, кто рассказывал, как кутил с приятелем, вероятно, пошла на мессу вместе с мальчишкой; она, очевидно, молилась за него и плакала. Он спал. Она стояла на коленях. Он храпел. Она молилась за него, будто он страдал страшной болезнью, она знать не знала, что молилась за неизвестного ей человека.

В гуле рассказываемых историй гудела печь. Все они вертелись вокруг печки; менялся голос, темп, но история оставалась неизменной.

А потом праздник стал улетучиваться, истории иссякли, ничего не осталось. Осталось только тепло, которым обдавало лицо, тепло от печки, вызвавшее к жизни все эти истории. Смолкли даже самые неутомимые рассказчики, те, кто никогда не закрывал рта. Все машинально грели руки. Вот кто-то пошел спать. За ним еще один. А в центре собора кто-то запел. Пытался вытащить товарищей из их животов, преобразить их на какое-то время. Никто не подхватил, он пел в одиночестве. Кто он, этот певец? Как его узнать? Все как один лежали, укрывшись одеялами. Только шепот доносился с матрацев. И в каждой голове жили женщина, хлеб, улица, все вперемешку с голодом, холодом, грязью.

У печки осталось человек пять или шесть. Угля больше не подбрасывали. Она перестала гудеть. Мы разомлели в тепле и в покое. Лицо горело, как будто мы крепко выпили. Тем не менее все должно было закончиться на матраце.

Я еле встал, чтобы пойти помочиться. Ночь была темной и звездной-звездной. В бараке эсэсовцев горел свет, оттуда доносились громкие разгоряченные голоса, смех. Я был один, выгребная яма дымилась зловониями. Во дворе собора было пустынно, земля промерзла. Были хорошо слышны голоса эсэсовцев, но собор молчал, а ведь в нем было полно народу. Его серые стены высились в ночи. Дверь затворена. Я стоял один во дворе, напротив собора, и смотрел на это набитое людьми хранилище будто с вершины горы.

Если смотреть на черное кругом небо, эсэсовский барак, глыбу собора, ферму, то, если исходить из ночи, можно поддаться искушению все это смешать. Как будто она, эта ночь, была одной и той же и для Фрица, и для рейнца, и для той немки, что меня подстегивала, и для той, что дала мне хлеба, так и было. Но вот ощущение ночи, взгляд на эти бесконечные просторы, которые как будто сами собой все уравнивают – все это не могло видоизменить никакую реальность, не могло умалить никакого могущества, не могло сделать так, чтобы человек из собора понял человека из барака или наоборот. Истории нет дела до этой ночи, которой сейчас так бы хотелось упразднить противоречия. История хуже Бога: она загоняет