мыла – небольшой камень. Начали скрести себя. Черная жижа стекала по груди, покрытой болячками. Вода в чане быстро почернела. Лицо горело, оно еще не было чистым, но не очень-то хотелось мыть его этой черной водой.

– Los! Los! – тявкал гражданский в белом халате.

Мы толкались возле чана; надо было поскрести грудь, ноги. Я зачерпнул черной воды и начал изо всех сил скрести бедра. Они были как у старика: можно было обхватить пальцами рук. Камень был сухим, не скользил по коже. Струйки черной воды текли по ногам, усыпанным болячками. Мы скребли себя что есть мочи. Нельзя было упустить этого случая, другого не ожидалось. Все скребли и скребли. На ногах и руках оставались участки грязи. Мы плескались в черной воде, утопая по щиколотки в грязи. От согнутых спин и немощных грудных клеток, усыпанных болячками от укусов, исходил пар. Надо было еще соскрести наросты грязи с головы.

Люсьен смотрел на нас с отвращением. У него всегда была возможность переодеться, помыться теплой водой с мылом, у него не было вшей. Он стоял, прислонившись спиной к двери; никогда прежде он не испытывал к нам такого презрения.

Снова появился гражданский в белом халате. Он не смотрел на нас, он только кричал: «Los! Los!», опустив голову. «Поворачивайтесь, твою мать, поворачивайтесь!» – разорался Люсьен. Гражданский открыл дверь, и мы, смешно подпрыгивая на цыпочках, переместились в соседнее помещение, где стояла сушильная печь, и сгрудились вокруг топки; тела парили.

Эсэсовец стоял возле двери; смотрел на нас, и мы, стоя нагишом, смотрели на него. Почему бы ему сразу не убить нас?

Он спросил у одного из наших:

– Was bist du?[33]

– Француз, – ответил голый зэк.

– Woraus bist du?[34] – снова спросил эсэсовец.

– Из Парижа.

– Ich weiss[35], – ответил, усмехнувшись, эсэсовец и покачал головой.

Товарищ спокойно ответил: «Из Парижа». Почему же эсэсовец его не убил? Мы стояли голые в полутора метрах от него; он мог забить нас уда-рами своего хлыста, стоило ему только захотеть. Эсэсовец скучал. Дверь, выходившая во двор, была полуоткрыта. Эсэсовец посматривал на девушку, мелькавшую время от времени в окне дома напротив. Она играла с ним: то появится в окне, улыбнется, то куда-то пропадет. Между эсэсовцем, который забил хлыстом зэка в Аушвице, и этой деревенской девчонкой наметилась идиллия. Подошел Люсьен и стал наблюдать за этой сценой. В конце концов эсэсовец решил пойти в дом. Люсьен посмотрел на него с понимающим видом, и тот, в свою очередь, уходя, бросил на Люсьена многозначительный взгляд, в котором принимал это понимание. Лицо Люсьена сияло гордостью за это сообщничество.

Мы еще постояли вокруг котла, отскребывая бока и ноги, и ежились под оценивающим взглядом выпученных глаз Люсьена. Тот источал отвращение: вот идиоты, не могут за себя постоять.

Гражданский вытащил одежду из печи, она дымилась, была обжигающей. Запах был сильнее, чем у земли после летней грозы. Немец бросил одежду на землю, в одну кучу с одеялами. Мы сразу кинулись к ней, стали рыться. Рубашки с изнанки были черными от сгоревших вшей. Они не стали чище, все заскорузли от выгоревшей внутри грязи. Я натянул свою, потом кальсоны: одежда была теплая, тяжелая.

Мы вышли во двор. На улице было прохладно. Высоко в чистом небе показались самолеты. За ними тянулись белые хвосты. Две старухи обеспокоенно наблюдали за небом. Наверное, вскоре должны объявить воздушную тревогу. Время воздушной тревоги было нашим временем, оно работало на нас. Получалось, что не весь день был против нас.

Послышалась сирена. Все замерло. Старухи пропали из окон. Мы были спокойны. Смотрели на небо.

Январь. – Сегодня вечером нам предстояло покинуть собор. Мы переселялись в бараки, построенные рядом с заводом. Завод и бараки составляли единое целое, обнесенное колючей проволокой. Первыми в свой барак пошли поляки; им предстояло там жить вместе с немцами, чехами и югославами. Второй барак был поделен надвое: в одной половине русские, в другой итальянцы. Наш барак вместе с другими деревянными постройками – кухней, управлением лагеря со спальней лагерфюрера и санчастью – обрамляли широкое пространство, где должны проходить переклички и собрания. Бараки эсэсовцев, построенные чуть дальше от завода, стояли на небольшом возвышении; они господствовали над всеми постройками, которые стояли ниже уровня железной дороги; сортир был у самой насыпи. Вдоль путей стояли сторожевые вышки.

Собор подмели. Солома воняла. Потом мы послонялись по обледеневшему проходу, завернувшись в свои одеяла. На земле была одна грязь, почти ничего не было видно.

Дожидаясь, пока нас отправят в барак, я вышел во двор и стал бродить возле кухни, высматривая, нет ли в каком бачке картошки. Мостовая во дворе обледенела. Темное небо нависло над холмами, вершины которых были сплошь покрыты снегом. Перед небольшим домиком один эсэсовец, сняв китель, колол дрова. На кухне дымилась печка. Там, наверное, было тепло и полно народу. Рядом с дверью стоял бак с водой. Я прошелся рядом, делая вид, что смотрю на холмы, а сам выглядывал, не болтается ли здесь какой-нибудь капо. Никого не было. Наверное, все были на кухне. Я подошел к баку, засучил правый рукав и сунул руку в воду, выискивая, нет ли там картошки: попалось несколько штук; я спустил рукав и медленно отошел от бака. Вернулся с тем, что набрал. Добыча приятно оттягивала карман. Богач. Будущее было исполнено картошки.

Несколько товарищей сидели перед печкой в глубине собора. Я вытащил одну картошину, разрезал на половинки и приладил сбоку на печь. Вокруг заворчали.

– Вот идиот, да нас всех здесь застукают с твоей картошкой.

Сами раздобыли где-то кастрюлю, тоже наворовали картошки и варили ее на печке. Один стоял на стрёме; если появится капо, нужно спрятать кастрюлю. Моя картошка оставляла следы. Но я все же оставил свои кружки на печке.

Верзила-фламандец бродил по проходу, он работал на кухне, тоже из заключенных. Подошел посмотреть, спросил, как дела, посмотрел на печку. Наши шутили, пытаясь заручиться его доверием. Не станет же он скидывать кастрюлю.

Он подошел прямо к печке, посмотрел на нее.

– Что там? – спросил он.

Тон сразу переменился.

– Картошка, – ответили товарищи.

Они чуть забеспокоились, но все еще пытались шутить.

– Откуда?

Молчание. Фламандец поднял крышку.

– Скоты! Вы же ее украли!

Мы молчали. Он был в одной рубашке, ему, наверное, не было холодно, у него играли мускулы на руках. Он уже готовился снять кастрюлю.

– Да ладно, чего ты, какое тебе дело?

– Идемте вместе со мной к капо…

Никто не пошевелился, фламандец ушел вместе с кастрюлей. Товарищи приуныли: