Бортлик тоже веселится, пересмеиваясь с другим мастером. В общем, всем весело. Но когда я приближусь к нему, относя деталь, Бортлик сразу перестанет смеяться, а если вдруг он подойдет к нам, мы сразу перестаем смеяться. Мы можем смеяться одновременно, но никогда вместе. Смеяться вместе с ним – значит допустить, что между нами есть нечто общее, что мы способны что-то одинаково понимать, чему-то придавать один и тот же смысл. Однако их и наша жизнь наделены прямо противоположным смыслом. Мы смеемся над тем, от чего им страшно. Они смеются тому, что нам ненавистно.

Все эти отчеты, рабочие распоряжения, даже удары – не более чем камуфляж. Вся организация, вся координация труда на заводе прикрывают ту истинную работу, которая здесь осуществляется. Это работа над нами, работа по нашему уничтожению. Случается, что они от нее отвлекаются, дремлют. Но стоит одному из нас упасть от изнеможения возле своего верстака, они сразу просыпаются, мастер сразу подбегает к свалившемуся доходяге и начинает его пинать, чтобы тот поднялся.

Санчасть, что была в углу собора, перевели в блок, расположенный у завода.

Мы заняли койки больных. Товарищи установили в углу маленькую печку. Ее топят углем, который каждый вечер воруют из кучи возле завода. Нас там человек двадцать: французы и итальянцы. Когда возвращаемся вечером с завода, печка уже гудит. Ее растопили те, кого оставили в соборе для хозяйственных работ. Возле печки три скамейки. Торопимся занять местечко, всем не хватает, опоздавшие теснятся сзади и в конце концов облокачиваются на плечи сидящих. С печки не сводят глаз. Почти обжигаются; лицо краснеет, цепенеешь, так и стоял бы целую вечность: вот бы раздеться в тепле, уснуть в тепле, забыть в этом тепле концентрационный лагерь.

Кто-то набрал картошки в бункере. Режут кружками, выкладывают на печку. Когда кружок начинает гореть, его подцепляют ножом. На печку смотрят по-разному, счастливчикам есть чем заняться, надо уследить за картошкой и отправить кружок в рот. Затем жуют. На какое-то время они насытятся куском горячей картошки, на какое-то время займут себя зрелищем дымящегося кружка, который еще не проглочен. Пустые глаза, пустые руки – это не про них.

Другие, что остались без картошки, смотрят на картошку товарищей. Они греют свои пустые руки у печки, с них довольно и тепла. Но рядом с обладателями картошки они выглядят особенно одинокими, покинутыми, обездоленными, словно бы сраженными жесточайшей несправедливостью: сидят на одной скамье, но у одних есть кружочки картошки, а у других – нет. Среди последних есть такие, кто сидит с серьезным видом, кто не смотрит, как товарищ ест свою картошку, кто сидит, упершись локтями в колени, вытянув голову прямо к печке, она почти горит, а они пьянеют от тепла. А те, кто теснится сзади, были бы рады просто заполучить местечко возле печки, оказаться на месте тех, кто сидит и у кого нет картошки, а тем, кто подальше, внутри собора, хотелось бы быть на месте тех, кто теснится позади сидящих и урывает свою частичку тепла от печки.

Иногда заходит капо. Он видит на печке следы от кружочков картошки. Начинает рыться под матрацами, залезает под кровати: ничего. Мы стоим как стояли, уткнувшись в печку носами, нам нет дела до этого обыска. Капо спрашивает, у кого картошка, чья картошка, – мы ни слова. Он топчется на месте, обводит всех подозрительным взглядом, но он бессилен против нас, просто смотрит на согнувшиеся возле печки человечьи спины, а потом убирается.

Иной раз, когда картошки много, мы нанизываем сразу несколько штук на проволоку и бросаем связку в печь. Тут появляется капо, заставляет снять крышку с печки, видит почерневшую картошку. Ржет от удовольствия. Чья картошка? Все молчат. Он уносит всю связку, гордо проносит ее у всех на виду по проходу. Кое-кто смеется, чтобы показать себя в выгодном свете; капо раздает почерневшую картошку тем, кто сильнее всех смеялся.

Бывает и по-другому. Выходит тот, кто набрал картошки. У капо срабатывает рефлекс: schlague, он бьет резко, товарищ наклоняется, закрывает голову, убегает вглубь собора. Капо бежит следом, бьет и бьет. Заключенные начинают смеяться. Капо тоже, иногда смех разбирает и того, кого бьют. Удары сыплются, капо смеется, он – король, а мы все в цирке. И так каждый вечер, поводов хватает.

Послезавтра Рождество. Дни, миновавшие с 1 октября, спаялись в текучку ежедневных работ, криков капо, супа, всегдашнего голода, а также кружения драгоценных вещей и событий – ветер, западный ветер, что гонит облака, окруженная холмами арена, силуэты свободных людей на дороге, локомотив, автомобиль, велосипед; все эти вещи царят над пространством и притягивают к себе взгляд детей.

Целых три дня мы будем переполнены образами; они будут сверкать в головах. Будет праздник. Не для рук, не для челюстей, не для губ – черный праздник в наших головах, праздник мертворожденных натюрмортов.

Кто-то говорит, что каждому дадут по целому караваю хлеба, по яблоку, может, даже густой суп с куском мяса. «Да ладно, пусть подавятся своим хлебом и рагу, только бы отпустили…» Хроническое дурачество. Волнуемся, даем себе волю, ослабляем поводок, но при этом прекрасно понимаем, что сидим на цепи, что будем страшно рады, если получим по целому караваю хлеба. Каравай – это оргия хлеба. Есть чего поесть, набьешь брюхо до отвала, еще останется; так, с полным брюхом, хоть выспишься. Первые ломти будешь отрезать бережно, будто это праздничный торт, а затем, по мере того, как каравай будет уменьшаться, он снова станет хлебом; можно будет жевать, говорить в одно и то же время и не так уж бояться, что хлеб быстро кончится.

Печка раскраснелась, я сам пылаю жаром. В двух шагах, на матраце, меня ждет холод. Рене уже разделся.

Мне тоже нужно раздеться. Я снимаю куртку, ботинки и ныряю под одеяло. От Рене идет лучик тепла. С утра только этого и ждали. А назавтра снова побудка, и снова будем ждать вечера. Но этот миг, которого я ждал с утра, никак не наступает. Даже в сон входишь, как лунатик. Каждый час, более или менее тягостный, раз и навсегда определен, и для меня это всегда самый тягостный час. Этот сон, которого я дожидался, эта передышка сомкнут мне глаза.

Сегодня утром идет снег, плотный. Леса и холмы покрыты ослепительным войлоком. Не слышно шума шагов, ни наших, ни эсэсовских. Небо запирает над нами ларчик, никто не выскочит.

В сортире два поляка докуривают бычок; два француза сидят на