тысячи и тысячи людей, равно как их система, хотят, чтобы мы жили именно так и не иначе и чтобы другие не имели ничего против. Именно здесь действительно вершатся, прерываются единичные человеческие судьбы. Всякий, кто умирает, в последний раз смотрит на мир взглядом отсюда. Если нам случается мыслить, именно из этой, здешней, жизни мы черпаем материал для размышлений, а не из той, прежней, «настоящей». То есть приходится также бороться за то, чтобы тебя не поглотила здешняя обезличенность, чтобы постоянно требовать с себя то, чего не требуешь от другого. Тогда понимаешь, что можно забросить себя так, как раньше даже не мог себе представить.

Жак, которого арестовали в 1940 году и чье тело гноится чирьями, Жак, который никогда не говорил и никогда не скажет «все, надоело», который прекрасно знает, что если не подсуетиться немного и не поесть чуть больше, чем дают, то он умрет, не дожив до конца, он уже ступает, как призрак, и пугает даже товарищей (ибо в нем они видят то, чем скоро станут), но он никогда не шел ни на какую сделку с капо ради жрачки, и капо, равно как лекари, будут ненавидеть его все сильнее и сильнее, поскольку он все больше худеет, а кровь его все больше портится, Жак представляет собой то, что в религии называют святым. Там, на воле, никому даже в голову не приходило, что он может быть святым. Там, на воле, они ждут не святого, а Жака – сына, жениха. Они не виноваты. Если он вернется, они станут его уважать, чтить за-то-что-он-выстрадал, за то, что все выстрадали. Попытаются с ним освоиться, сделать из него мужа.

Да, есть такие, которых там, вероятно, будут уважать, правда, они стали для нас столь же отвратными, даже более отвратными, нежели наши самые злейшие тамошние враги. А есть другие, от которых никто ничего не ждал, чье существование там было совершенно бессобытийным, но кто здесь стал героем. Именно здесь познаешь, что такое глубочайшее уважение и самое последнее презрение, что такое любовь к человеку и отвращение к нему, познаешь с той безраздельной достоверностью, что невозможна ни в каком другом месте.

Эсэсовцы, которые нас путают, не могут заставить нас не различать друг друга. Не могут помешать нам выбирать. Более того, именно здесь необходимость выбора становится поистине безмерной и непреходящей. Чем сильнее мы трансформируемся, чем больше отдаляемся от того, что осталось там, на воле, чем больше эсэсовцы верят, что они довели нас до полной неразличимости и безответности, бесспорную видимость которых мы представляем, тем больше в нашей общности возникает действительных отличий и тем строже эти отличия становятся. Лагерный человек не сводится к отмене отличий. Напротив, он реально их воплощает.

Если взять эсэсовца и показать ему Жака, то можно было бы сказать: «Посмотрите на него, это вы превратили его в прогнившего, пожелтевшего доходягу, наверное, он как нельзя больше похож на то, каким вы его себе представляли: подонок, отребье, вы выиграли. Но сейчас вам придется услышать такое, от чего вы похолодеете, если, конечно, „заблуждение“ может убивать: это вы позволили ему стать самым настоящим, самым завершенным, самым сильным человеком, как нельзя более утвердившимся в своем могуществе, в возможностях своего сознания, в значимости своих поступков. Дело не в том, что самые несчастные являются самыми сильными, и даже не в том, что время на нашей стороне. Дело в том, что все равно настанет такой день, когда Жаку не надо будет подвергать себя тем опасностям, которым вы заставили его подвергаться, когда вы лишитесь своей нынешней власти, но уже сейчас у нас есть ответ на этот вопрос: можно ли когда-нибудь сказать, что вы выиграли. С Жаком вам никогда не выиграть. Вы хотели, чтобы он воровал, а он не воровал. Вы хотели, чтобы он ради жрачки лизал жопу капо, а он не лизал. Вы хотели, чтобы он смеялся ради собственной пользы, когда мастер отвешивал оплеухи другому зэку, а он не смеялся. А главное – вы хотели, чтобы он усомнился, существует ли что-то такое, ради чего он так бьется, а он не усомнился. Вы радуетесь перед этим отребьем, что еле держится на ногах, но ведь это вас обокрали, унизили дальше некуда. Вам показывают лишь чирьи, раны, обритые черепа, проказу, и только в проказу вы и верите. Вы погрязли в своем неведении: ja wohl! вы всегда правы, ja wohl, alles Scheisse! Ваша совесть спокойна! „Мы были правы, да вы только посмотрите на них!“ Но вы обманулись, это мы вас обманули, это мы довели вас до края вашего заблуждения. Мы не будем вас разуверять, успокойтесь, мы доведем вас до самого края вашей чудовищности. Мы дадим вам довести нас до смерти, и вы сами увидите эту падаль, что подыхает на ваших глазах».

«Чтобы правда была за нами, мы не ждем освобождения тел, как не рассчитываем на воскресение. Именно теперь, пока мы живы, пока являемся отребьем, правда за нами. Да, это не заметно. Но чем незаметнее это будет, чем меньше вам удастся видеть это, тем сильнее будет наша правда. Правда не просто с нами, мы сами и есть эта правда, обреченная вами на подпольное существование. Посему нам никогда не склониться перед вашим мнимым торжеством. Поймите же наконец: это вы сделали так, что правда преобразилась в сознание. Вы перековали природу человека. Сотворили неустранимое сознание. Больше не надейтесь сделать так, что мы будем разом и на вашем месте, и в своей шкуре, осуждая себя. Никто здесь не станет самому себе эсэсовцем».

В это же декабрьское воскресенье я пошел в Revier[29] повидать товарища, который был болен. Revier не где-нибудь, а в глубине собора. Мы отгорожены от медсанчасти тонкой перегородкой. Это самая холодная часть здания. Ледяной воздух идет через пустые витражные проемы, кое-как заделанные толем.

Здесь стоит дюжина двухъярусных коек; больные, как и мы, лежат по двое на одном матраце, каждый завернувшись в свое одеяло. Большей частью это итальянцы, только что прибывшие из Дахау. Есть и французы. В основном легочники. Для всех одно лекарство – аспирин; кое-кому прикладывают разогретый на кухне камень или кирпич.

Кровати стоят вплотную, едва проберешься. Угол освещен слабым светом, под ногами бугрится сырая земля, пола нет.

Один итальянец вытянул худые руки поверх одеяла, у него сильный жар, лоб блестит от пота. На вытянутом лезвии лица, кожа которого обтягивает кости, чернеет запущенная борода, род полуоткрыт, челюсть отвисла; горят