Саня сел на корточки и начал отвинчивать розовые крышки. Колпачки у «Пушка» поддавались плохо, и Саня переходил от одной бутылки к другой методом скручивания кончиками пальцев и проклятий.

Я в это время прошёл ланцетом ещё по двум эфирным узлам и почувствовал, как у Мантикоры под рукой пошёл первый отчётливый сигнал спада.

Окно открылось.

— Хрусталь сюда, — сказал я Сане. — Внутрь графина выливаешь все пять бутылок. До половины горлышка.

Саня послушно начал выливать. Розовая густая жидкость с запахом дешёвых цветочных духов лилась в воду на дне графина, и эти два слоя сначала сидели отдельно, а потом начали смешиваться в густую розовато-мутную взвесь. Запах от неё шёл такой, что у меня у самого защипало в носу.

— Витамины. Обе коробки. Растолки в кулаке, — указал я.

— Чем?

— Вот этим, — я сунул ему рукоятку ланцета.

Саня высыпал таблетки на бархат судейского стола, смахнул сверху всё, что там лежало, в том числе табличку «10», которая у Дробышевой осталась лежать после того, как она тихо съехала со своего стула на пол с противоположной стороны стола. Это я разглядеть успел только частично.

Саня разложил таблетки горкой и начал их давить рукояткой ланцета. От неё таблетки крошились на белый порошок, перемешанный с осколками капсул. Через двадцать секунд горка была раздавлена в неаккуратную пудру.

— В графин, — скомандовал я.

Саня согреб порошок ладонью, ссыпал в горлышко. Розовая взвесь зашипела, и из горлышка пошёл белый мелкопузырчатый дым, в котором читалась какая-то химия, никем в учебниках не рекомендованная. Это был коктейль из дешёвой щёлочи, кальция и моих поспешных расчётов на пальцах в условиях отсутствия лабораторных весов.

В нормальной жизни я бы такое не подписал.

В ненормальной жизни через минуту тут будет выброс на семь метров вокруг.

— Ксюш, — я придвинулся ближе. — Слушай меня. Я её разжимаю, ты вливаешь. Возьми графин обеими руками. Когда я скажу «давай», льёшь до конца. Не останавливаясь, не разглядывая, не нюхая. До конца. Мантикора сглотнёт сама, у неё рефлекс ещё работает.

Ксюша одной рукой, не отпуская морду зверя, потянулась к графину. Подняла его, зажала между предплечьем и животом. Кивнула.

Я двумя руками раздвинул челюсти Мантикоры. Хотя они на этой стадии должны были сопротивляться. Но нет. Зверь под Ксюшиными ладонями уже шёл в режим послушания. Клыки у Мантикоры сверкнули в свете софитов, и я увидел, что эмаль на двух из них уже истёрта. Ещё одна деталь, которую Веслер с Дробышевой не разглядели за лоском.

— Давай, — сказал я.

Ксюша наклонила графин. Розовая шипящая бурда полилась в пасть зверя ровной струёй, без расплёскивания. Я придерживал челюсти, Ксюша наливала. Мантикора рефлекторно сглотнула один раз, потом ещё раз, и ещё. Содержимое уходило в горло, как в воронку.

Когда графин опустел, я отпустил челюсти и быстро, в два движения, сложил ланцет и убрал в карман.

— Все назад, — велел я.

И оттолкнул Саню за плечо. Дёрнул Ксюшу за рукав так, что она с одного движения откатилась от морды Мантикоры и оказалась у меня под боком. Сам перекатился на спину, потом на колени, и мы все трое уже были на расстоянии в полтора метра от зверя, когда у Мантикоры в животе раздался первый звук.

Из глубины брюшной полости двухсоткилограммового хищника на нас пошёл рокот, который начался где-то на инфразвуке и пошёл наверх. У меня от этого рокота завибрировала грудная клетка. У Сани заметно затряслись щёки. Ксюша прижалась к моему плечу всем боком.

Брюхо у Мантикоры начало раздуваться.

Сначала медленно. Потом быстрее. Потом ещё быстрее. На моих глазах зверь, который только что лежал плоским длинным силуэтом, превратился в шар на лапах.

Грудная клетка раздалась вдвое. Бока натянулись так, что между шерстинками стала видна синеватая кожа. Я мысленно прикинул объём газовой смеси, который сейчас образуется в желудке от реакции щелочи с витаминами, и в этом объёме я насчитал что-то около двух кубических метров.

Кристалл на лбу зверя моргнул ещё раз.

И погас. Полностью.

Напряжение в шерсти спало. Статика сошла. Ноздри у Мантикоры остановились на одном вдохе и не выпустили его обратно.

Зверь в этой странной позе постоял две секунды.

И открыл пасть. Звук, который вышел оттуда, я в своей жизни слышал один раз.

Тогда я был на грузовом порте Владивостока и мимо причала шёл сухогруз «Капитан Литвинов», водоизмещением сорок тысяч тонн. У сухогруза проверяли паровой гудок. Гудок звучал четыре секунды и слышал его весь порт.

Сейчас Мантикора по кличке Король Севера издала тот же самый звук, только громче.

Звук пошёл через подиум, через судейский стол и первые три ряда зрительских мест. Мне волной выдавило воздух из лёгких. У Сани подпрыгнули волосы под шапкой. Очки у Ксюши сползли на кончик носа.

Из пасти зверя вместе со звуком вылетело облако. Оно было плотное, густое, цветом между розовым и сиреневым, с прожилками синего пара. Пар нёс с собой брызги горячей мыльной пены, и эти брызги долетели до судейского стола за полсекунды.

Подиум исчез в розовом тумане.

Стол жюри исчез.

Над поверхностью тумана торчала только верхняя часть таблички «10», поднятая Веслером в момент его обморока. Табличка медленно оседала в густеющую пену.

Я слышал по звукам в тумане отдельные явления.

Шлепок, это упала табличка. Хлюпанье, это пена накрыла лицо профессора Веслера, и он от этого поднял голову.

Сдавленный женский крик, это Дробышева, лежавшая под столом, обнаружила, что лежит в розовой жиже.

Кашель, это уже Саня, который, видимо, всё-таки получил облаком в лицо.

И сквозь всё это пробивался ровный, торжествующий, абсолютно довольный мурлык. Низкий, как у крупного кота. Шёл этот мурлык от Мантикоры, которая лежала в центре розового облака, сдувшаяся до нормального размера, помятая, с потускневшим кристаллом, но живая.

Туман медленно начал оседать.

Первой из тумана появилась Ксюша. Очки у неё были все в розовой пене, и сквозь стёкла очков на меня смотрели два круглых, восторженных глаза. Чёлка у Ксюши прилипла ко лбу розовой склеенной полоской.

Шерсть у Мантикоры тоже была в пене. Зверь поднял голову, ткнулся мордой в Ксюшино лицо и большим розовым языком провёл от подбородка до брови. Слизал пену. Языком, шириной с мою ладонь, тёплым и шершавым. Хвост у Мантикоры с шипами на конце мерно ходил из стороны в сторону, выписывая на ковре розовую дугу.

— Хороший мальчик, —