какая у этого Веслера была рожа, когда он понял, что у него на коленях лежит его табличка «10», а сам он сидит в шампуне? Я думал, он умрёт прямо там! У него глаза в кучку собрались! А Дробышева, ты Дробышеву видел? Она туфлю свою три минуты искала! Туфлю! У неё туфля стояла в полуметре, а она руками шарила перед собой! Это же легендарно! Это же такое ни у кого никогда не было!

— Шестаков. Тише, — попросил я.

— А я тихо! Я вообще шёпотом! Это я ещё не начал! А когда ты этому корпорату про пятьсот тысяч загнал, я думал… слушай, ты с ним так разговаривал, что у меня уши горели! Я сам бы перевёл, лишь бы ты замолчал! А он стоит и кивает! Кивает, Мих! Они там у себя по миллиону в день списывают, и ты ему пятьсот тысяч в лицо, и он только кивает!

Я не отвечал.

Ксюша шла рядом с Олесей молча. Ассистентка время от времени поглядывала на Олесю сбоку, и я по этим коротким взглядам понимал, что Ксюша оценивает что-то и пытается это что-то для себя сформулировать. Олеся шла прямо, смотрела перед собой.

На тротуаре мы остановились. Олеся повернулась ко мне, слегка задела моё плечо своим и сказала:

— Я такси вызову.

— Хорошо, тогда с тобой поеду, — сказал я. — Сначала в клинику заскочим, потом домой.

Она кивнула.

И посмотрела на меня. Я этот взгляд почувствовал кожей до того, как обернулся.

Олеся смотрела на меня снизу вверх — она была сантиметров на пятнадцать ниже — и в её глазах сейчас стояло что-то простое и тёплое. Большое. Без слов.

От этого взгляда у меня в груди тёплая волна пошла вверх по горлу, дошла до ушей и осела там горячей пробкой.

Шестьдесят лет жизни. Сотни операций под руководством, тысячи под собственным скальпелем. Видел всё. А на этом тротуаре стою и не знаю, куда деть руки.

Я отвёл глаза первый. Снова.

— Да ладно вам, — буркнул я. — Чего вы все? Ничего особенного. Обычная химия. Восьмой класс школы, нейтрализация щёлочью кислотного фона. Просто на этот раз не было оборудования, поэтому пришлось импровизировать, причём не очень элегантно.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подняла очки указательным пальцем. — Вы за двадцать секунд рассчитали в уме щелочной баланс с дозировкой витаминов. Вы это серьёзно сейчас про «восьмой класс»?

— У меня большой опыт нестандартных ситуаций.

— Очень нестандартных, — кивнула Ксюша.

— И была практика в полевых условиях.

— В каких полевых, Михаил Алексеевич, мы три месяца назад открылись.

Ксюша смотрела на меня с прищуром. Очки у неё блестели в свете уличного фонаря.

Я понял, что копаю себе яму глубже, чем надо, и закрыл рот.

Олеся за нашей спиной фыркнула в ладонь. Тихо, в кулак, но я услышал.

— Такси, — сказал я. — Ловим такси.

Машина приехала через четыре минуты. Серая «Волга» нового образца, тёплый салон, водитель в кепке, негромкая музыка. Мы загрузились вчетвером — Ксюша впереди, Олеся, я и Саня сзади. Саня, попав в тёплый салон, наконец-то выдохнул и замолчал. У него от перевозбуждения, видимо, села батарейка.

Я смотрел в окно.

За стеклом проплывали фонари, мокрый асфальт, вывески, светофоры. Где-то в этом городе, в моём Пет-пункте у Серого Канала, сейчас стоял санитарный фургон и двое санитаров аккуратно выгружали Мантикору в стационар. Пуховик в стационаре сейчас, скорее всего, наблюдал за выгрузкой через стекло вольера и пытался понять, что эта большая синяя штука на каталке делает в его доме.

Я думал о двух вещах одновременно.

Первая. На втором ярусе сегодня стоял минимум один Синдикат, и теперь он у меня в карточке. Виталий Андреевич Мордвинов. Запомню.

Вторая. У меня плечо до сих пор тёплое там, где меня задела Олеся, когда мы вышли на тротуар.

Я физически не понимал, как одновременно держать в голове эти две вещи. Но держал.

В Пет-пункте уже разгружались, когда мы подъехали на такси. Водитель сразу вернул мне ключи.

Я открыл дверь и зашёл первым. Мантикору санитары завели в самый большой вольер, рядом с вольером для Искорки. Зверь лежал на боку, дышал ровно, глаза прикрыты. Капельницу я ставил сам, пока Ксюша держала ей лапу.

Когда капельница пошла, я начал обход.

Искорка в своём вольере пускала мыльные пузыри. Это значило, что у неё хорошее настроение и нормальная температура каналов. Я ей кивнул, она кивнула в ответ языком пламени над спиной.

Пуховик лежал на лежанке и жевал плед. Это был тот самый старый, который я ему отдал ещё в первую неделю, и плед уже представлял собой кружевное произведение искусства. Я сел рядом с ним на корточки, положил ладонь на холку. По эмпатии от Пуховика пошло ровное «пришёл наконец, где ты был».

Я провёл пальцем за его ушком. Пуховик прижался к моей ладони боком. Дыхание ровное, пульс восемьдесят два, Ядро на втором уровне держится стабильно.

— Завтра разработка лап, — сказал я ему. — С утра. Не отлынивать.

Пуховик в ответ передал по эмпатии «угу».

Феликс на жёрдочке, увидев меня, открыл оба глаза, поднял голову и заявил:

— Доктор вернулся! Слава доктору! Долой эксплуатацию!

— Феликс, ты сегодня политически мягкий, — сказал я. — Что-то случилось?

— Я весь день думал, — сообщил Феликс. — О ситуации.

— И что надумал?

— Что доктор хороший человек, — сказал Феликс. — Я обещаю, что когда мы построим справедливое общество, доктора не тронем. Доктор останется на своей должности. С повышенным пайком.

— Спасибо, Феликс.

— Не за что, товарищ.

Я перешёл к Шипучке. Она уже сидела у Ксюши на коленях в дальнем углу стационара и что-то расслабленно мурчала. Ксюша гладила её поперёк хребта мягкими длинными движениями.

Я наклонился, посмотрел в глаза мимика. Шипучка ткнулась плоским носом мне в подбородок и выдала по эмпатии короткое «свой, проходи». Хозяйку себе она выбрала, и это было видно по тому, как она моргнула в сторону Ксюши.

Выпрямился.

— Всё, — сказал я. — Свободны все до завтра.

— Точно? — Саня поднял голову.

— Точно. Девять утра, как обычно. Сегодня у нас был длинный день. Шестаков, ты сегодня геройствовал, я тебе за это премию выпишу из сегодняшнего перевода. Ксюш, ты сегодня была хороша настолько, что у меня нет слов. Премию тоже получишь.

— Михаил Алексеевич,