Мордвинов смотрел на меня с ровным, сканирующим выражением, по которому за тридцать лет работы в корпоративной медицине я научился различать визиты вежливости и визиты по существу. Этот был по существу.

— Мы хотели бы оплатить ваш счёт за экстренное вмешательство сразу, — продолжил Мордвинов. — Без юридической переписки между структурами. По прямому переводу. Это позволит обеим сторонам избежать длительного бумажного процесса.

— Хорошо, — кивнул я, принимая его предложение.

— Какую сумму вы рассматриваете?

— Пятьсот тысяч.

Я сказал это ровно без раздумий.

Мордвинов даже не моргнул.

Он просто опустил левую руку, тронул экран смартфона и провёл по нему пальцем.

— Назовите номер вашего фамтеховского счёта, — попросил он.

Я назвал.

Смартфон у Мордвинова коротко пискнул. Он повернул экран ко мне. На экране светилась подтверждающая строчка перевода и сумма: пятьсот тысяч ровно. Имя получателя: Покровский Михаил Алексеевич.

— Принято, — произнёс я, как ни в чём не бывало.

Мордвинов опустил руку. На лице у него за всё это время не дрогнул ни один мускул. Никаких эмоций по поводу полумиллиона, ушедшего из корпоративного бюджета за восемь секунд.

Я скомкал последнее полотенце и бросил его в урну у подиума.

— Виталий Андреевич, — сказал я, и голос у меня вышел тот самый, лекторский, которым в прошлой жизни я двадцать лет читал ординаторам разбор клинических ошибок на коллегиях. — Передайте вашим алхимикам две вещи. По существу. Первая. Если они еще раз смешают стимуляторы без буферной щелочной базы, в следующий раз эфирный выброс пойдёт на полный объём, и никакой шампунь его не догонит. Помрёт зверь, помрут зрители в первых рядах, помрёт чемпион, если не успеет уйти со сцены. У них в формуле сейчас идёт разбалансировка по второму катализатору, я её вижу по динамике пульсации Ядра. Пусть посчитают щелочной коэффициент, добавят сорбит как буфер, проверят на трёх головах перед тем, как пускать на чемпионат.

Он слушал внимательно, а я продолжал:

— Второе. Если кто-то из их алхимиков всё это уже знает, но молчит, потому что у Гильдии план по результатам сезона, передайте, что плана у Гильдии не будет, если зверь умрёт под камеры, и всех, начиная с алхимика, пустят на распил по корпоративному кодексу за фальсификацию данных.

Брови у Мордвинова за эти двадцать секунд не сдвинулись ни на миллиметр. Глаза смотрели в одну точку. Рот сложился в тонкую горизонтальную линию.

Когда я закончил, он молча кивнул.

— Я передам.

Помолчал секунду, затем решил уточнить:

— Михаил Алексеевич. Ваша фамилия Покровский. Я правильно записываю?

— Покровский, да, — кивнул я.

— Записал.

Мордвинов чуть склонил голову — движение, которым люди определённого круга обозначают окончание разговора. Развернулся и пошёл обратно ко второму ярусу. Шёл он той же ровной походкой, какой пришёл.

Я смотрел ему в спину секунд пять. Потом перевёл взгляд на свою команду.

Олеся стояла у бархатного ограждения, в том же месте, где я её последний раз видел. Лицо собранное. Видимо, о чём-то задумалась.

Ксюша стояла у каталки, всё ещё держа ладонь на холке Мантикоры.

Саня болтался около стола жюри. Хотя стола жюри как такового больше не было. Был стол, накрытый розовой пеной и двумя сидящими в этой пене корпоративными светилами. Саня туда подошёл с явной деловой целью и сейчас, как я заметил, тихонько собирал в карман куртки розовые щепки от разбитой бутылки шампуня. Зачем — у меня даже сил на вопрос не было.

— Шестаков! — позвал я.

Саня обернулся.

— Цирк окончен. Валим, — скомандовал я.

Он мгновенно бросил щепки обратно на стол, выпрямился, отряхнул ладони и подошёл ко мне с лицом школьника, которого учительница застала за разглядыванием тетради соседки. Я этому лицу не поверил.

— Олеся, Ксюша, — позвал я. — К выходу. Каталка с нами идёт до фургона, дальше водитель сам.

Мы пошли. И первые двадцать шагов нас даже никто не трогал. Потом из бокового прохода вылез журналист с микрофоном на палке. И начал доставать:

— Михаил Алексеевич, можно вопрос о вашей методике…

— Нельзя, — отрезал я.

— Михаил Алексеевич, как вы оцениваете…

— Никак.

— Михаил Алексеевич, ходят слухи, что вы…

— Слухи не комментирую.

Я шёл, не сбавляя шага. Журналист три шага шёл рядом, потом отстал. С другой стороны выскочила женщина в платье с большой брошью в виде гепарда. И тоже начала доставать:

— Молодой человек, я хотела бы, чтобы вы посмотрели мою чихуа…

— Запись через регистратуру. Пет-пункт у Серого Канала. С девяти до семи, — прямо обозначил я.

Она открыла рот, но я уже её прошёл.

С третьей стороны вылез Геннадий с планшетом. И опять, то же самое:

— Михаил Алексеевич, мы бы хотели обсудить ваше участие в качестве постоянного эксперта на следующих…

— Не хотим, — в этот раз ответил чуть резче, чем хотелось.

Геннадий прижал планшет к груди.

— Я могу оставить наши контакты вашему помощнику?

— Можете, — сказал я. — Ксюш, возьми у человека визитку. Бросишь в ящик, с пометкой «никогда».

Ксюша, не сбавляя шага, протянула руку. Геннадий вложил в неё визитку. Ксюша визитку зажала между пальцами и продолжила движение.

Между лопатками я почти физически ощущал давящий взгляд. Так смотрит корпоративный наблюдатель, когда фиксирует объект в поле зрения для последующей работы. Этих взглядов на меня сейчас было направлено сразу несколько, с разных секторов павильона, и каждый из них принадлежал человеку в дорогом пальто на втором или третьем ярусе.

Я слишком сильно засветился. Это понимание уже сидело у меня под рёбрами и начинало пускать корни. Я знал, что разбираться с этим придётся. Но не сегодня. Сегодня я разбирался с другим.

Мы вышли на крыльцо павильона.

Холодный питерский воздух ударил по лицу. Влажный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом, чужой после душного зала с лаком для шерсти и разогретыми софитами. Я вдохнул этот воздух полной грудью, и где-то под ключицей у меня отпустило пружину. Фух, теперь можно расслабиться.

Мантикору санитары загрузили в синий фургон с эмблемой «Алмазного Клыка», заклеенной поверх белой полоской. Водитель кивнул мне, я ему адрес продиктовал ещё в павильоне и отдал ключи от дверей. Каталка ушла в фургон с лёгким щелчком фиксаторов, дверь захлопнулась, фургон тронулся.

Саня шёл сзади и говорил без остановки.

— Мих, ты видел. Ты видел… ты видел? Ты вообще видел,