В это воскресенье он одет в какой-то спутанный и жирный черный мех неизвестного мне зверя. Края шкурок волочатся за ним по полу, пока он прохаживается туда-сюда и проповедует страх на удивление зычным и громким голосом. Меня так и подмывает сказать соседям, что новому епископу не помешало бы, чтоб его крепко напоили, сытно накормили и как следует отымели. Они согласятся, но добавят, что, к сожалению для него и для всех нас, он, как и другие братья-францисканцы, предпочтет отказаться от сладких земных радостей в надежде, что Господь одарит его ими в загробной жизни. Рядом со мной сидит муж, он громко зевает, и пронзительные маленькие глазки внимательно смотрят прямо на него. Ледред глядит с отвращением, которое мне в равной степени и приятно, и противно. Я смотрю на него в упор, и он отворачивается, заливаясь нездоровым румянцем. Он и жаждет моего внимания, и боится его.

Ле Поэр оглядывает собор, выискивая друзей, чтобы отвлечься. Большинству он нравится – всем, кто так восприимчив к его щедрости и заразительной потребности в праздности. Его нужда в одобрении этого большинства даже кажется почти трогательной. Мой постоялый двор – действительно лучшее место для него, потому что здесь у него каждый вечер есть новый гость, который приходит послушать о его похождениях, его богатстве, его связях. Жена виноторговца говорит, что приятно видеть таких похожих супругов, но потом, заметив выражение моего лица, краснеет и уточняет, что имеет в виду сходство в лучшем смысле – нашу любовь к жизни и веселый нрав. Я хохочу, и она быстро ретируется. Она ошибается. Мы с ним различаемся почти во всем. Он мил там, где я безжалостна. Он жесток там, где я нежна. Он похотлив, когда я холодна, а когда я киплю страстью, он остается безучастным. Однако, признаюсь, я люблю и ненавижу его в равной степени, и это совершенно взаимно. Да, мы друг друга стоим. Но кое-что все-таки выпадает. Он не понимает представляемой францисканцем угрозы, как понимаю ее я. Он видит лишь коротышку, над которым можно посмеяться за кубком вина, – и я тоже, но, в отличие от ле Поэра, я всегда чую опасность за версту. Я обязана ее чуять. Этот крошечный епископ полон страстной злобы ко мне, и с высоты своей кафедры он может отравить ею всех вокруг.

Мне на колено опускается рука Петрониллы. Я сжимаю ее ладонь. Плечо, прижатое к моему, вздрагивает. Я шикаю на нее, сдерживая смех.

Муж, сидящий слева, наклоняется к моему уху:

– Новый епископ тебе не по зубам, женушка.

Я касаюсь затылка, прежде чем это сделает он, и обнаруживаю, что у меня из-под платка выбилась прядь волос.

✣ ✣ ✣

Кладбище. Ветер. Дети бегут домой, родители бредут за ними.

Я притаилась в портике собора, жду Ледреда. Петрониллу я отправила домой вместе с моим мужем. Мне казалось, что ей не терпится вернуться в тепло, к очагу, но также я хотела подойти к епископу одна, без отвлекающей его внимание молодой женщины. Мы с ним слишком долго друг друга избегали. Настало время познакомиться – тем более я чувствую, что он еще не определился, как именно собирается меня уничтожить.

Я смотрю вслед Петронилле и Саре, которые пытаются догнать моего мужа. На краю кладбища девушка и ребенок оборачиваются и с тоской глядят на меня. Я отвожу глаза и направляюсь в собор.

✣ ✣ ✣

– Епископ.

Ледред подпрыгивает от неожиданности, и я сама не рада, что обратилась к нему так громко. Наглость для него не годится. Чтобы ему было спокойнее, мне стоило бы встать на колени, притвориться, что я целиком ушла в молитву, и тогда он мог бы обратиться ко мне свысока, показать свою важность, почувствовать себя главным. Сейчас же он смотрит на меня снизу вверх, руки нерешительно болтаются вдоль тела, и я чувствую, что этот маленький человечек боится меня и осуждает, но не хочу облегчать ему задачу. Оссори – это богатство и власть, однако я почти так же богата, а связей в городе у меня побольше, чем у него, чужака. Он ощущает мою силу и понимает, что ошибся, посягнув на мою репутацию.

– Что вам нужно? – спрашивает он. – У меня немного времени.

– Мы пели латинские гимны, – говорю я. – Это ведь вы их сочинили, не так ли? Я большой поклонник искусства во всех его формах.

– Да, я автор. И слов, и музыки.

– Вы заставили знать Килкенни петь соловьями, а не квохтать, как куры, которыми мы, боюсь, и являемся.

Я смотрю на его прямую спину и понимаю, почему папа его выбрал. В отличие от своих плотоядных предшественников, слишком восприимчивых к телесным позывам, этот епископ – кремень. Я вела дела с теми развратниками, которые были до него. Каждый из них отдал небольшое состояние из средств Господа, чтобы расплатиться по кредитам и перед смертью успеть роскошно попировать, но я вижу, что он ни монеты не потратит из церковной казны – во всяком случае, на меня.

– Надеюсь, – говорю я, – ваши сочинения отучат наше духовенство петь мирские песни.

– Эти ваши песни – наветы дьявола.

– Вы так талантливы. Я бы хотела увидеть ваши творения и за пределами этого собора. Вы не брались за сочинение пьес?

– Шутки на эту тему с человеком моего положения – оскорбительны.

– Простите мою бестактность, – говорю я. – Очень непривычно видеть в вашем положении человека, если угодно, с незапятнанной душой. Но скажите же, нравятся ли ваши труды нашему дорогому папе? Полагаю, он часто просил вас о гимнах…

– Что ж, да, но…

– И даже читал ваши стихотворения перед сном.

– Госпожа ле Поэр…

– Простите, епископ, но, как ни прискорбно в этом признаваться, все-таки леди ле Поэр.

– Я знаю обо всех ваших браках.

– Прекрасно. Моя репутация дошла до Франции.

– Вы гордитесь своей дурной славой.

– Дурная слава, мой благочестивый епископ, полезна в моем ремесле.

Он пристально и яростно смотрит на меня, но в целом выражение добродетельности не сходит с его лица. Наконец я перехватываю его взгляд, и он говорит:

– Я все о вас знаю…

– Моим падчерицам нельзя доверять.

– Они не марают руки ростовщичеством.

– Нет, они только хотят поиметь с него выгоду, как делал весь клир этого собора со времен моего отца. Вы что думаете, Маршалы смогли бы оплатить здесь все до последнего камня, если бы не брали в долг у таких, как я?

Сквозь витраж льется солнце, заливая все вокруг цветными лучами, желтыми и оранжевыми. Мы словно стоим в ванне света или огня.