наблюдаю, как она делает заказ, расплачивается, берет буханку и отдает ее ребенку.

– Этому пекарю не стоит доверять, – говорю я. – Я слыхала, что от его хлеба люди сходят с ума.

– Звучит забавно.

– По пути домой я куплю хлеб получше.

– Я сама решу, что есть мне и моей дочери.

Но когда мы проходим городские ворота, она отдает буханку нищему раненому солдату.

– Наверное, он и так уже сошел с ума от своих мыслей, – говорит Петронилла.

✣ ✣ ✣

На лугу я отпускаю ее руку и бегу к деревьям. Я слышу, как она хихикает и спешит за мной. Я добегаю до леса и бросаюсь на траву. Она падает рядом со мной. Я опираюсь на руку и смотрю на нее. У нее закрыты глаза. Она ушла на глубину, где мне ее не достать. На меня накатывает искушение прижаться к ее губам, но я знаю, что она отпрянет. Я рассказываю ей, какое небо мне иногда снится – золотистое, склонившееся к морю, – говорю о вкусе солнца на устах, о ночных пейзажах с новыми звездами. Я рассказываю ей о монастыре, в котором побывала, когда Уилл был совсем маленьким, об иллюстрации, изображавшей двух женщин на природе – распустивших волосы, полностью свободных, обнаженных, но при этом почему-то пребывающих в безопасности. Она смеется, называет меня прекрасной фантазеркой, а Сара смотрит на нас, в изумлении открыв рот. Я тянусь к ее шапочке, но она отшатывается.

– Когда я была примерно в твоем возрасте, – говорю я, – то повстречала здесь дикую кошку.

Ее глаза распахиваются, в них загорается надежда. Она прижимает пальчик к губам и крадется к деревьям, высматривая что-то и тихонько рыча, словно подзывая кошку-сестрицу.

Петронилла рассматривает мое запястье. На нем красуется фиолетовый синяк. Он появился позапрошлой ночью, но все еще болит. Она нажимает на него сильнее, чем следовало бы, и я отдергиваю руку. Она фыркает.

Не глядя на нее, я говорю:

– Не люблю заострять внимание.

– Да я вижу.

Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что могу его извести, и эта мысль придает мне сил. Могу. Он в моих руках, я могу его раздавить. Но он еще не переписал завещание, и к тому же у меня есть она, моя свободная женщина. Она все видит и понимает меня. Она дает мне надежду на светлые дни и ночи. Рядом с ней я могу жить дальше.

– Я научу тебя читать. – Гляжу на нее и ожидаю увидеть на лице радость и благодарность, но из-под ее век сочится страх.

– И какой толк от чтения? Мне будет безопаснее не знать всей этой чертовщины.

– Она может принести много радости.

– Какую же радость вам дали слова?

– Деньги, – отвечаю я. – И спасительные другие миры.

Она хмыкает:

– Можно подумать, кто-то даст мне денег за то, что я буду понимать слова и другие миры. А с нашим-то что не так?

– В словах и иллюстрациях – покой и красота.

– Покоя и красоты мне хватит, когда я умру. Поверьте, если я научусь читать, это принесет мне только боль. Ваших денег у меня нет. Мне незачем изучать то, что вы, банкиры, знать и церковники, храните в секрете. Вы можете научить меня каким-то мелочам, но что будет, если я уйду служить в другой дом? Сильно им понравится, если окажется, что я могу прочесть их книги о деньгах и о блуде? Нет, нет, я останусь как есть, не надо пятнать меня всякими такими вещами, которые вы знаете. Я лучше буду лежать под открытым небом и веселиться со своим ребенком.

– Если станешь монахиней, ты сможешь читать.

– И вкалывать вместе с дочерью до изнеможения, чтобы ухаживать за богатыми монахинями, которые отдали свои сбережения церкви. Нет. Лучше служить одной хозяйке.

Я смеюсь.

– Справедливо. Ты выиграла.

Пора покидать луг. Солнце село, красный солнечный кровоподтек в небе становится фиолетовым. За нами качаются тени деревьев. Я чувствую, как из-за них на меня смотрят разные существа. Жертвы и охотники.

Таверна в Килкенни

– Вы что, не слыхали, что она со мной сделала?

– Лорд, мы же не сплетники.

– Нашли кого дурить. Разве не вы весь вечер шептались, как эта Кителер подмяла под себя весь двор? Конечно. Половина знати – ее должники. А вторая половина перебывала в ее постели.

– Мы, конечно, все от нее не в восторге, но разве вы бы стали так говорить о жене вашего отца?

– Он жертва. У нее договор с дьяволом, вот она и обратила его разум против его же детей. Он был стар и болен. Легкая добыча. Все ради его денег.

– Прошу прощения, лорд, но, как я понял, она потащила вас в суд, чтобы получить свое вдовье наследство. По закону это право принадлежит любой жене, даже если пасынки возражают.

– Думаете, ей этого хватило? О нет, она заставила его перед смертью переписать завещание в пользу себя и своего сына-проныры. А этот ее муж сидел и хохотал все заседание, и кузен его, Арнольд ле Поэр, тоже хихикал – конечно, он выступил против меня, тем более что сам вот-вот станет сенешалем Килкенни. Кто против него попрет?

– С вами жестоко обошлись, лорд. Возможно, вам следовало все это учесть, прежде чем отказывать ей в наследстве.

Октябрь, 1318

Канун Дня всех святых и умирающее солнце.

Я зажигаю лампы по всей спальне и всматриваюсь в неподвижную воду в пиале из серого камня. Отражение сверкает огнем зеленых глаз. На мгновение я вижу, как за моим плечом вздрагивает черное крыло смерти. Я улыбаюсь этому отражению. Моего мужа нет. Он уехал четыре дня назад, и от него никаких вестей, только гуляют привычные слухи о разбое и разврате. Я велела ему отправиться повеселиться с друзьями, он обрадовался, закружил меня, сказал, что мысль восхитительная, и ушел. Он все еще силен и полон энергии, которая, как мне кажется, подпитывается моей собственной, но зато теперь я предоставлена самой себе, могу собраться и восстановить силы.

В дверь осторожно стучат. Я подскакиваю, надеясь, что это Петронилла. Она совсем недавно ушла к себе. Я открываю дверь, но вместо легкой женской фигуры за ней обнаруживается знакомый крепкий мужской силуэт. Могла бы и догадаться. Петронилла никогда не стучится.

– Роджер, – говорю я, – что ты тут забыл после комендантского часа?

– Мне придется здесь переночевать.

– Идем в контору.

Я беру лампу и следую за его сутулой фигурой вниз по лестнице, где гуляет холодный сквозняк. Изо рта вырывается пар. Надо бы разбудить