мы здесь – на улице орут кошки, в какой-то из комнат плачет ребенок, а каменная дорожка, на которой мы стоим, принадлежит мне, а не ей.

Садится солнце. Река раскалывается на красные сполохи. Я утыкаюсь лицом в шейку Базилии. Она пищит, я отдаю ее матери. У Петрониллы какой-то слишком ясный взгляд, в глазах блестят жутковатые искры. В этом взгляде лишь ровное спокойствие и никакого страха.

Она берет меня за руку, и мы какое-то время просто стоим на месте, наблюдая, как стремительные речные воды спешат к морю.

✣ ✣ ✣

Из конторы доносятся мужские голоса. Дверь распахнута. За ней стоит Уилл – он оглядывается, смеется, потом поворачивается к двери, прямо ко мне; он не видел, как я подошла. Смех сменяется серьезностью. В его глазах – холод и ярость, а при виде меня губы сжимаются в тонкую линию. Он кивает, выходит в коридор, кладет мне на плечо крепкую руку и направляется на улицу. Я знаю, что ле Поэр говорил обо мне – и наверняка что-то вульгарное. Чтобы смириться с моим превосходством в работе, ему приходится цепляться за мою женственность, за мое тело, за те фокусы, с помощью которых я привязала его к своему дому. Он сидит на моем стуле, его ноги лежат на моем столе. Перед ним открыта моя приходно-расходная книга. В этот момент – как и в любой другой – его и превозносят, и поносят все, кто слышал его имя, но я не делаю ни того, ни другого, за исключением случаев, когда, скрепя сердце, принижаю себя, рассказывая нужным клиентам восторженные байки о его доблестных деяниях. Он проводит пальцами по своей густой шевелюре всех оттенков черного и белого. Как ни странно, мне тоже хочется коснуться его волос, проворковать ему на ухо что-то нежное, чтобы он положил голову мне на колени и слизывал гусиный жир с моих пальцев. Я подхожу к нему, не закрывая двери. Он даже не вздрагивает, когда я спихиваю со стола сперва одну его ногу, потом другую, и его ступни громко шлепаются на пол. Он хватает меня за запястья и притягивает к себе. Сажает к себе на колени; я повинуюсь. Это так пикантно, даже мило – как он танцует между желанием быть вожделенным и потребностью утвердить свою власть надо мной.

– Я могу тебя прикончить, – сообщает ле Поэр с детской улыбкой.

– Ты не сможешь, – отвечаю я. – Ты – не я.

Он смеется, как будто я сказала что-то смешное, как будто женщина не может представлять угрозу. Я тоже смеюсь. Смеюсь, потому что он меня обожает и ненавидит. Мне хочется его укусить, но я закрываю глаза и жду поцелуя. В такие моменты рядом с ним я снова чувствую себя девчонкой.

Шепоты и крики

– Разжирела на наших денежках.

– Сука.

– Скорее, кошка драная.

– Эта сука забрала у меня все отцовские средства.

– Мы все вернем и преумножим.

– Она затребовала у меня вдовью долю.

– А кто говорил, что будет легко?

– Но она убийца. Наверняка же…

– Нет, нет, ты плохо слушаешь. Она – ведьма.

– Но…

– Эта сука – ведьма.

– И что?

– Думай головой. Епископ.

– Значит, надо утверждать, что она ведьма?

– Да!

Декабрь, 1323

Сочельник

Над Килкенни застыла хрустальная ночь. Серп луны бледнее костей. Я брожу по улицам, не тревожась об опасности, исходящей от мужчин, вооруженных выпивкой, жадностью и сплетнями; такие не заметят меня, женщину старше двадцати. Из-за реки веет надвигающимся бураном. Из-под ставен и звериных шкур пробиваются слабые отблески чужих огней. Килкенни звонит в колокола, возвещая о родившемся у непорочной девы Младенце. Я сплевываю на лед. Да уж, непорочной.

✣ ✣ ✣

Я вхожу на постоялый двор – и там стоит тишина, раздается лишь едва заметный гул, который всегда сопровождает такую тишь. Гостей сегодня нет, слуги давно лежат в постелях. Я тяжело поднимаюсь по лестнице. Распахиваю дверь спальни, надеясь застать там темноту, но мне в глаза бьет яркий свет. Горят все лампы, чтобы я увидела – как он наверняка и задумал – его широкую, белую, мясистую спину и выглядывающее из-за его плеча лицо Петрониллы.

Подавив желание уйти, я стою в дверном проеме и смотрю на распластанную под моим мужем Петрониллу.

Он стонет, слезает с нее и шлепает себя по голому животу.

– Пойду выпью, – сообщает он, натягивая свои многочисленные туники.

– И мне принеси, – говорю я.

Он ворчит и протискивается в дверь.

Петронилла уже вылезла из кровати. Она полностью одета – только платок почти сполз с головы, открыв светлые волосы. Я шагаю к ней, чтобы его поправить.

– Не трогайте. – Она смотрит куда-то сквозь меня.

– Пэт, я…

– Я знаю, что делаю, – стиснув зубы, отвечает она. Меня поражает ее спокойное и неподвижное лицо. – Здесь постоялый двор.

Эти слова огнем жгут мой мозг. Конечно, я все чуяла, но гнала от себя эту мысль. Я весь день держала Базилию при себе, ночами Петронилла сама охраняла ее, да и Сара, которая теперь работает на кухне, тоже спала рядом с матерью. Они были в безопасности. Я знала, что девочки под защитой, но не подумала о самой Петронилле. Конечно, она уже взрослая и может за себя постоять, но она – не я. У нее есть только ее тело.

Она уже покидает меня, уходит к детям. Ей нужно к ним, разумеется. Она – их защитница. Между нами лежит огромная пропасть, и это он ее создал. На ее лице внятно написано, что она никогда не станет обсуждать ни эту ночь, ни другие подобные. Ее жесткие, сжатые губы – нож для меня, и я превращаюсь в ужас. Я – ярость.

✣ ✣ ✣

Рождество

Я подливаю тисовый настой мужу в похлебку. Он видит, как я что-то размешиваю в его тарелке, но даже не моргнув сует в свой улыбающийся рот полную ложку. Он доверяет мне несмотря на все, что обо мне знает. Он с каждым глотком лишь утверждается в своем тщеславии, и я понимаю, что на самом деле спланировала его смерть еще в тот миг, когда задрала его козлиную маску, когда впервые услышала историю Маргарет, когда познакомилась с его женой. Вот что я вкладываю в движения своей руки.

Он доедает и целует меня, и я вынуждена отстраниться, чтобы его отравленный язык не попал мне в рот.

– Не здесь, – говорю я.

– Ну хоть кусочек, – просит он.

Я подставляю шею, и он кусает. Я не издаю ни звука, когда его зубы больно впиваются в кожу.