перед природой, пробуждается не столько из-за самой природы, сколько из-за желания выразить через нее что-то бесконечное внутри себя. То, что сияло под темной почвой, как драгоценный камень, задевало во мне какие-то особые струны. Я почувствовала страстное желание сесть и начать писать, хотя даже не понимала толком, что именно хочу выразить.

– Я пойду вниз.

Теперь, благодаря прошлой прогулке с Ангелом, я знала, что сама должна регулировать нагрузку. В жизни нужна самодисциплина, а понимать предел своих возможностей – это ее составляющая.

Когда я сказала, что пойду вниз, они, кажется, смутились. Все потому, что по правилам мы не должны были оставаться одни в Антарктиде. Я убеждала их, что мне нужно лишь немного пройти по тропе вдоль берега и в любом случае они сверху, с горы, могут следить за мной, так что формально мы правило не нарушаем. Нам говорили не ходить по одному, но никто не уточнял, какое между нами должно быть расстояние. Если я в поле зрения, то все в порядке, разве нет?

Не знаю уж, сработали мои уговоры или они так сильно хотели подняться на гору, но в итоге они направились к вершине, а я стала спускаться вниз. Впервые за месяц я почувствовала, что нахожусь в одиночестве. Я прошла мимо стаи птиц, мимо пингвинов и тюленя и вернулась к отправной точке. Я размышляла о том, что до конца моего путешествия осталось всего около недели, о том, что папа скоро выписывается, и о том, чего я достигла за эти годы. О том, что сейчас я иду по полуострову Вебер. Об этой чудесной радости, которую я испытывала, оказавшись в тех местах, которые раньше появлялись только в моем воображении.

Я пошла туда, где ранее работала команда исследователей растительности, но теперь там никого не было. Похоже, они отправились осматривать остров. Значит, теперь я действительно была одна. Я надела спасательный жилет и устроилась на берегу. Повернув голову в сторону пингвинов, я стала умиротворенно наблюдать за ними. Детеныши пингвинов уже куда-то делись, и папуанские пингвины под вечер то заходили в воду, то выходили из нее. Молодой папуанский пингвин смело последовал за мамой в воду, но не смог справиться с течением, закрутился на месте и в итоге оказался на поверхности, подставив солнцу свой белый живот. Он барахтался на спине на глубине сантиметров сорок. Каждый раз, когда пингвины заходили в воду, я слышала плеск, изредка доносились тихие звуки, а я, сгорбившись, сидела в своем громоздком спасательном жилете. Было мирно и спокойно.

В тот момент в Марианскую бухту вошел небольшой круизный лайнер, кто-то приехал посмотреть на ледник. Лодки с туристами появились у берега, с которого было видно станцию «Седжон». Туристы кричали мне, сидевшей на берегу: «Эй! Привет!» – но я не реагировала. В тот миг я тоже была коренным жителем Антарктиды, как пингвины или тюлени.

Вскоре мои спутники вернулись, и доктор Л. был в подавленном настроении, говоря, что ледяная пещера, которая была здесь еще в прошлом году, растаяла и ее больше нет. Изменение климата одним махом стерло пещеру, которой было более тысячи лет.

Когда мы вернулись на базу, Ан показал антарктическую треску, попавшую в его ловушку. Вчера в ловушке перед базой какая-то рыба съела наживку и уплыла. По словам Ана, это была та же самая особь. Вытаскивая наживку, рыба повредила себе рот, а потом, проплывая мимо, снова попала в ловушку. Антарктическая треска не родственник обычной треске, но из-за английского названия «cod» ее, как правило, называют именно так. Пойманная Аном рыбина была около пятидесяти сантиметров в длину, и голова с ртом составляли, казалось, две трети от всего тела. Глазные яблоки были черными, грудные плавники и брюхо имели желтоватый оттенок, а на спине – черная чешуя в клеточку.

– Раз уж попалась во второй раз, придется тебе поехать в Корею, – вынес приговор Ан, и антарктическая треска была завернута в фольгу и заморожена.

* * *

На следующий день начальник метеорологической службы сообщил, что сегодня ночью будет ясно. Посоветовал нам выйти на улицу около десяти часов вечера и посмотреть на небо. Когда пришло время, я взяла из комнаты телескоп и вышла, а Вектор направился в сторону купальни поморников, где меньше всего света от станции, настроив камеру для сферического снимка, чтобы сфотографировать небо.

– Как жаль, что вы не останетесь здесь дольше, а то могли бы и Млечный Путь увидеть, – сказал начальник станции, смеясь, пока я усердно задирала голову и смотрела на небо.

– Я хочу остаться! Я хочу увидеть Млечный Путь! – сетовала я, но тщетно. Лишь эхом раздавались голоса сотрудников, которые пели «Богемскую рапсодию» «Queen» в караоке, со всей силой сжимая микрофон в руках:

Goodbye, everybody, I’ve got to go…

Gotta leave you all behind and face the truth[33].

Тогда ко мне тихо подошел Ангел с картой созвездий на айпаде и стал показывать их на ночном небе. Он также рассказал, что в Антарктиде привычный нам рисунок на поверхности луны перевернут вверх ногами. Совсем как моя жизнь, которую я могла проживать совершенно иначе, находясь здесь.

Прощайте, пингвины

Камилла в результате таки провела тот трудоемкий эксперимент, а ее напарником стал доктор М., человек верный, добрый и всерьез увлекшийся новыми исследованиями во время этой поездки. Не желая тревожить меня, эксперимент начали втайне, и, когда я проснулась, оказалось, что Камилла и М. уже вернулись в здание станции после целой ночи, проведенной на лютом холоде возле лаборатории атмосферных наблюдений.

– Действительно очень холодно. – Осунувшееся лицо доктора М. несло на себе печать непростой ночи. Я возмутилась, спросив, почему они не разбудили меня, и затем настояла на том, чтобы они позволили мне участвовать в дневных наблюдениях. День был пасмурным, дул сильный ветер, но я хотела хоть немного помочь ученым. На «атмосферных грядках» Камиллы экспериментальные группы лишайников уснея и различных мхов были отмечены круглыми пластиковыми метками. Доктор М. ходил с MINI-PAM и измерял им количество углекислого газа в самих растениях, а Камилла накрывала их маленьким стеклянным куполом и, подождав некоторое время, измеряла количество углекислого газа, выделяемого растением в атмосферу.

– Мы перепробовали все возможные экспериментальные материалы, и этот метод оказался лучшим, – сказала она, закрепляя стеклянный купол розовой лентой, сделанной из манжеты резиновой перчатки.

Я улыбнулась ее находчивости. Сначала я пришла под предлогом проведения интервью и забрасывала их вопросами о глобальном потеплении и проблеме углекислого газа, но через час разговор почему-то перетек на тяготы и радости арендаторов. Мы обменялись