Матвей попытался улыбнуться, но левой половине его лица это не удалось.

Я ожидала чего угодно, только не этого:

— Давай попробуем?

— Что?.. Что попробуем?

Я вообще-то поняла о чем он.

Но… Не поняла.

Какая-то дичь.

— Еще раз. С тобой. Марта? — он делал короткие вдохи после каждой фразы.

Если бы это был не Матвей, я бы подумала, что у него паническая атака.

Но ответ мог быть только один:

— Нет.

— Почему?

Вот теперь я узнала прежнего Матвея — по требовательности в голосе.

— А почему пепел не горит? — хмыкнула я.

Он резко выдохнул, быстро прикрыв глаза и попросил:

— Поясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду. Я временно не понимаю метафоры.

Разговор стремительно превращался в самую трудную беседу в моей жизни.

Даже бросать ухажера в пятнадцать лет после того, как он позвал меня замуж, переехать к его бабушке, венчаться в деревенской церкви и завести пятерых детей, было легче.

Даже выбивать из управляющей компании переплату за воду, насчитанную по среднему расходу вместо счетчиков, было проще.

Даже возвращать папе данные мне в долг деньги на покупку квартиры было как-то веселее.

— Матвей… — тут уже мне понадобилось резко набрать воздуха в легкие, чтобы добраться до конца объяснения. — Чтобы еще раз попробовать что-то с тобой, мне нужно сломать себя. Забыть, каким ты был и все, что ты сделал.

Хуже всего было то, что мне страшно хотелось дотронуться кончиками пальцев до его алеющей скулы. Погладить горячую кожу. Снова ощутить то, что лишь мимолетно вспыхнуло, пока я лупила его по морде.

Эту тягу тела. Которому, в целом, было наплевать, что там происходит в обжигающем извращенном сексе между нашими мозгами. Тело уже решило, что мы с его телом офигенно совместимы. Вон, даже ребенка умудрилось как-то добыть.

— Я изменился, — сказал Матвей и не удержался от смешка, так банально это прозвучало. — Нет, серьезно! Ты даже не представляешь, насколько.

— Удиви меня, — предложила я.

— Пошел на терапию.

— Молодец, чё.

— На том подкасте… я сломался. Ты видела.

Он заглянул мне в лицо, поймал взгляд, и я вынуждена была кивнуть.

Видела.

Впечатляло. Но этого было мало.

— Я пока еще… — снова этот резкий вдох и прикрытые глаза. — Пока еще в прежней форме, но то, что внутри… Оно вдребезги. И теперь собирается заново. Это реальный шанс полностью измениться. С тобой этот шанс выше.

— Это тебе на терапии сказали?

— Я сам понял. Ты меня никогда не жалела, не потакала, не…

— Не помогала справиться? Ты ведь меня именно в этом и обвинил, Матвей! Три минуты назад. В том, что оставила тебя наедине с твоим признанием. А теперь это хорошо?

— Да.

Смотреть ему в лицо было практически невыносимо.

сразу поверила в то, что он строит себя заново, потому что весь его облик был оболочкой для чего-то нестабильного, что бурлило внутри. Хотелось прищуриться, ожидая, что из-под кожи вырвутся ослепляющие лучи — или выплеснется беспросветная тьма.

Но.

— Это ты изменился, — сказала я. — А я осталась прежняя. Ты хочешь сломать и меня. Чтобы я перестала быть… как ты там сказал? Бескомпромиссно собой. Зачем?

— Потому что только рядом с тобой я точно справлюсь. У меня будет смысл справляться. Но если ты будешь слишком сильной, я не дотянусь и снова упаду на дно.

Слышать это было почти так же больно, как его признание во время подкаста.

Даже сердце защемило и застучало чуть чаще и суматошней. Все-таки у беременных есть эти дурацкие гормональные слабости, я была неправа.

В другом состоянии я бы не позволила себе того, что сделала.

Все-таки подняла руку и коснулась его щеки. Матвей вздрогнул, будто от боли, хотя краснота уже почти сошла с кожи.

А потом закрыл глаза и потянулся всем собой, по-кошачьи ластясь к моим пальцам.

Я улыбнулась, чувствуя совершенно дурацкую нежность.

Хорошо, что можно оправдывать беременностью моменты слабости.

— Я знаю, как это звучит… — проговорил он, не открывая глаз. — И что прошу невозможного. Но я хожу на терапию, чтобы…

— Ты ходишь на терапию ради себя, а не ради меня. И это правильно, — сказала я так же тихо и убрала руку. — Но знаешь, почему я стала феминисткой?

— Нравится бить мужиков по морде? — через силу улыбнулся он, не открывая глаз.

— Это вторая причина! — фыркнула я. — Первая то, что я ненавижу дисбаланс власти. Не хочу признавать мужа своим господином. Но и не хочу быть для кого-то примером и опорой. Поэтому, пока ты не станешь равным, чтобы мне не пришлось уменьшаться — ничего не получится.

Он так и стоял с закрытыми глазами, пока я уходила, и стук каблуков разносился по залитому зимнем солнцем офису.

Конечно, в машине я немного поплакала. Но только когда отъехала подальше и припарковалась на соседней улице.

Глава двадцать первая. Матвей. Изменения

— Стой.

Матвею пришлось сделать усилие, чтобы сохранить на лице равнодушное выражение, с которым он положил на стол Марты букет ранних тюльпанов и коробку с разноцветными эклерами

Проходя мимо, между делом.

Ее окрик застал врасплох. Он почему-то ждал, что она так же равнодушно их примет, чтобы не привлекать внимания. Давно было пора понять, что она не оправдывает его ожиданий. Ни в чем.

— Во-первых, — сказала Марта, глядя прямо ему в глаза. — Я не люблю эклеры. Во-вторых, я не люблю тюльпаны.

— А что любишь?

— Фрукты и ягоды. Причем в обоих случаях.

— Понял, — серьезно кивнул Матвей. — Еще что-то?

— Да. Если хочешь потратить на меня деньги, вместо пафосных жестов подними мне зарплату.

Ему, конечно, захотелось ответить чем-нибудь ядовитым. Пройтись по ее феминизму, который заставляет отказываться от цветов и прочих жестов внимания от мужчин. Кольнуть, заставить вздрогнуть, поднять на него глаза и посмотреть хоть с какой-то эмоцией, кроме вот этого вот занятого и делового вида.

Но внутри он уже разделился на двух волков, между которыми шло круглосуточное сражение.

Один был воплощением той его части, которая получала наслаждение, когда гордые красотки послушно вставали перед ним на колени, жесткие и самодостаточные рыдали у него на глазах, а мягкие и нежные кошечки вскипали и швырялись посудой.

И этот первый волк сейчас, сощурив злые желтые глаза, предлагал притвориться послушным. Только притвориться.

Сделать так, как она хочет и столько раз, сколько хочет — чтобы потом взять реванш.

И увидеть растерянность на ее лице, и услышать признание в том, что он ей нужен.

Другой же, пока еще слабый и молодой, но уже быстро набирающий силу, тихо напоминал, какой